Она останавливается, повернув меня к себе:

— Да, ты, правда, не похожий мальчик. — И добавляет: — Ни на кого.

Двигаемся дальше.

— Просто я захотел узнать, куда из этого пруда деваются утки. И сказать ему. Ему ведь так никто и не сказал. Куда из их парка деваются утки.

— Как ты ему сообщишь об этом?

— Не знаю, — говорю я, — надо сначала узнать, куда утки деваются.

Пересекая Лужники, дамбу, мы приходим к пруду. Где утки, мы так и не узнаем, и мне жалко того мальчика.

Мы стоим на ледяном пригорке, и я придерживаю ее.

— Наталья, а хочешь в лес поедем?

— Хоть в Булонский!

— Наталья, я серьезно. Ты как маленькая…

— Конечно! Могу я побыть такой, как ты, хоть иногда… А где лес?

— Внуково, — говорю я отловленному таксисту.

Туда они всегда едут, так как там аэропорт и можно наколоть прилетевших. Пролетающих и перелетающих.

— Ты опять об утках думаешь? — спрашивает она.

— Нет. О тебе.

Я наклоняюсь и целую ее руку, лежащую на колене. Ей стало жарко, она расстегнулась. На ней кремовато-коричневая кофта английской вязки, а под ней — темно-коричневый свитер-водолазка. А под ним… очертания прекрасны. Меня почему-то волнует ее грудь. Я никогда толком не разглядывал Наталью до конца. Обычно в первый же раз я разглядываю в пришедшей все сразу, до упора; мысленно раздевая, если не раздевается сама. А здесь у меня даже такого желания не возникало. Не то я боюсь увидеть что-нибудь не такое… К тому же она не «пришедшая»…

Но грудь все-таки должна быть у нее потрясная, она тревожит.

— И что же ты обо мне думаешь, Санечка? — она смотрит на меня.

Я колеблюсь. А, всегда надо в лоб.

— Какая у тебя грудь? — и осекаюсь.

— Женская, — спокойно отвечает она.

— А я думал, что мужская, — смеюсь я, видя улыбку в ее глазах.

— Хочешь посмотреть? — спрашивает она.

— Прямо сейчас?

— А почему бы и нет, — она берется за край свитера. Шофер внимательно смотрит в заднее зеркальце, по-моему, даже не следя за дорогой.

— Наталья! — говорю я и делаю ей глаза.

— А что? — отвечает она. — Мы современные люди. У тебя девочки раньше такие были?

— У меня не было раньше «девочек». Ты первая…

Она порывисто наклоняется и целует меня.

— Спасибо за это…

Мы несемся за городом, где-то посредине дороги.

— Здесь, — говорю я.

— Что? — не понимает он.

— Здесь остановите.

— Посреди леса?

(Посреди города, говорю про себя.)

Он останавливается, резко тормозя. Наверно, кляня меня и считая за придурочного.

Наталья быстро раскрывает сумку. Я останавливаю ее руку и царственным жестом, чуть повернувшись, достаю из кармана хрустящую десятку.

Она смотрит удивленно на меня, а я шепчу ей:

— А ты думаешь, так бы я и сел с тобой в такси…

Она целует меня в щеку.

Таксист дает мне сдачу.

— Рубль себе, — говорю я.

Рубль в то время были большие деньги.

По-моему, он не смотрит на меня уже как на придурочного и все кивает головой — благодарно.

Я помогаю Наталье выйти из машины и по привычке смотрю на сиденья.

Коричневые две шоколадки лежат, забытые, в углу.

— Наталья, ты когда-нибудь точно потеряешь свои варежки, которые я люблю. Где они?

Я хлопаю дверью. Такси отъезжает, потом возвращается.

— Может, за вами приехать, когда скажете?

— Спасибо, — говорю я, — мы в лесу жить останемся.

Он смеется и уезжает.

— Все, Наталья, в лес, в тишину, на природу. Два года мечтал, благодаря тебе выбрался.

Строгий взгляд:

— Так, так, Саня, — говорит она, когда мы спускаемся вниз по склону. — Значит, вот о чем ты думаешь, глядя на меня. И не представляла, что ты такой…

— Нет, Наталья, я… ты меня не так поняла… Просто в тот момент я подумал об этом, а ты спросила. А вообще меня это не интересует…

— Ах, вот как! — она расширяет глаза. — Значит, я тебе уже не интересна?..

— Нет, ты не так поняла, — я сбиваюсь, она наклоняется и целует меня.

— Санечка, даже взрослой женщине объясниться не умеешь. Комплимента… что молода, не дождешься.

Какого там комплимента, когда она выглядит моложе меня.

— Ты, Наталья, ты, — мы проходим заснеженную поляну, приближаясь к первой гряде леса, — ты — хорошая…

— Забавный комплимент, — смеется она.

— Я их вообще не могу говорить. Я считаю, что дела лучше слов.

— Ладно, не смущайся, не твоя вина, что я стара и не вызываю у тебя…

Я делаю вид, что ставлю ей ножку, а она делает вид, что падает в снег. Но не падает. Мы входим в хвойный лес. Божественный запах. Елки, сосны стоят ровными рядами, колоннами. Снег лежит девственный, нетронутый, нехоженый. Ровным — шапкой — покровом. Солнце лучами пробивает сквозь вершины, давая загадочную светотень лесу, будто окружив тебя и держа в спокойной хвойной тишине, замкнутой и недоступной для других; для всего остального мира.