— Это было несложно,— сказал седой.

— Неорганизованный убийца,— сказал паренек и поднес ладонь ко рту, словно бы готовясь чихнуть.

— Нет. Организованный.

— Да? А я думал, неорганизованный… — протянул парень.

— Нет-нет-нет, организованный убийца,— настоял седой дядька.

— А которые хуже? — спросил парень.

Фейт отрезал кусок мяса — толстого, мягкого и очень вкусного. Соус тоже понравился, особенно когда он приноровился к его острому вкусу.

— Неорганизованные,— ответил седой.— У них сложно определить тип поведения.

— Сложно, но… возможно? — спросил парень.

— Когда есть деньги и время, все возможно.

Фейт поднял руку, подзывая официантку. Мексиканка положила голову на плечо одного из близнецов, другой же сидел и улыбался, словно такое было у них в обычае. Фейт подумал, что она, наверное, замужем за близнецом, с которым обнимается, но даже брачные узы не смогли изгнать ни любовь, ни надежды второго брата. Отец-индеец попросил счет, а молодой достал откуда-то комикс и погрузился в чтение. По пустырю шел только что припарковавшийся водитель грузовика. Он заходил в туалет при заправке и сейчас причесывал золотистые волосы гребешком. Официантка спросила, что ему подать. Еще один кофе и большой стакан воды.

— Мы привыкли к смерти,— услышал Фейт голос паренька.

— Всегда,— ответил седой,— всегда так было.

В девятнадцатом веке, в середине или в конце девятнадцатого века, сказал седой, социум учился процеживать смерть через фильтр слов. Если посмотреть хронику событий того времени, можно подумать, что не совершалось никаких противоправных действий, а убийство так и вовсе обсуждала вся страна, настолько это было нетипично. Мы не хотели слышать о смерти у себя дома, в наших снах и фантазиях, и тем не менее факт заключается в том, что ужасные преступления, расчленения, изнасилования всех видов и даже серийные убийства все равно совершались. Естественно, большую часть серийных убийц так и не поймали — посмотрите на самое известное дело того времени. Никто так и не узнал, кто такой Джек-потрошитель. Правду фильтровали слова, аккуратно подобранные так, чтобы мы особо не пугались. Что делает ребенок, когда ему

страшно? Он закрывает глаза. Что делает ребенок, которого будут насиловать, а потом убивать? Закрывает глаза. И кричит. Но сначала — закрывает глаза. Для этого и нужны слова. И вот что любопытно: все архетипы человеческого безумия и жестокости были изобретены не людьми того времени, а нашими далекими предками. Греки изобрели — скажем так, за неимением точного определения — зло, разглядели зло внутри человека, но доказательства и свидетельства этого зла у нас уже не вызывают эмоционального отклика, они нам кажутся непонятными, бесполезными. То же самое можно сказать и о сумасшествии. Именно греки открыли этот веер, но сейчас он нам безразличен. Вы скажете: все меняется. Естественно, все меняется, но архетипы преступлений не меняются — равно как и наша природа. Есть еще одно объяснение: мол, социум того времени был крошечным. Я имею в виду девятнадцатый, восемнадцатый, семнадцатый века. Конечно, он был крошечным. В семнадцатом веке, к примеру, во время каждого плавания работоргового судна умирало двадцать процентов товара, то есть цветных людей, которых везли на продажу куда-нибудь в Виргинию. И это никого не трогало! В Виргинии не выходили газеты с метровыми заголовками, никто не требовал повесить капитана судна. А вот если хозяин имения впадал в безумие и убивал соседа, а потом галопом мчался к себе домой и, едва сойдя с лошади, убивал жену — в общей сумме всего две смерти,— о, вот тут виргинское общество пугалось насмерть и полгода продолжало бояться, более того, легенда о всаднике-убийце передавалась из уст в уста на протяжении нескольких поколений. Или вот французы: при Парижской коммуне в 1871 году убили тысячи людей — и что? Никто даже слезинки по ним не пролил. А в тех же числах один точильщик убил жену и престарелую мать (не жены мать, а свою собственную, да, именно так, господа хорошие), а его потом положила полиция. Так эта новость обошла все французские газеты, а следом и европейские, и даже в нью-йоркском «Экзаминере» дали заметку по этому поводу. Почему так? А вот и ответ: покойники Парижской коммуны не принадлежали нужному слою общества, темнокожие с работоргового корабля не принадлежали к этому обществу, а вот женщина, убитая в столице французской провинции, и всадник-убийца из Виргинии очень даже принадлежали, в смысле, об их злоключениях можно было писать — ну и читать, естественно. И даже при этом в газетах больше умалчивали, чем раскрывали. А может, и раскрывали. Что именно? Скажу честно: понятия не имею.

Юноша закрыл лицо ладонями.

— Это ведь ваша не первая поездка в Мексику,— сказал он, открывая лицо с улыбкой, чем-то напоминающей кошачью.

— Нет,— признался седой,— я побывал тут некоторое время назад, несколько лет назад, и попытался кое с чем помочь, но у меня не получилось.

— А зачем же вы вернулись?

— Так, посмотреть — мне так, во всяком случае, кажется. Я побывал в доме друга — друга, с которым познакомился в прошлый приезд. Мексиканцы очень гостеприимны.

— Так это не была командировка?

— Нет-нет-нет,— отозвался седой.

— И какое же мнение о том, что происходит, вы составили сейчас? Естественно, я имею в виду не официальное, а ваше частное мнение…

— У меня, Эдвард, несколько мнений. Я бы хотел, чтобы ни одно из них не было опубликовано без моего согласия.

Молодой человек снова закрыл лицо ладонями и сказал:

— Профессор Кесслер, я — могила.

— Хорошо,— кивнул седой.— Я скажу тебе три очевидные вещи. А: это общество вне того общества, о котором я говорил. И все, абсолютно все тут как римские христиане на арене цирка. Б: у преступлений разный почерк. В: этот город, похоже, развивается, прогрессирует, но лучшее, что могут сделать его жители,— это однажды ночью выйти в пустыню и перейти границу. Все должны так поступить. Все. Без исключения.

Вокруг всё поглощали красные густые сумерки, и близнецы, и индейцы, и его соседи по столу уже давно ушли. Фейт решился поднять руку и попросить счет. Смуглая полненькая девушка — а не та официантка, которая его обслуживала,— принесла ему бумажку и поинтересовалась, все ли ему понравилось.

— Все,— ответил Фейт, роясь в бумажнике в поисках нужных купюр.

А потом он вернулся к созерцанию заката. И подумал о своей матери, о ее соседке, о журнале, об улицах Нью-Йорка — и такая грусть и такое отвращение на него навалились… Он открыл книгу бывшего преподавателя Сандхерста, наугад выбрал абзац и прочитал: «Многие капитаны работорговых судов отказывались от дальнейших вояжей после того, как вывозили рабов в Вест-Индию, хотя часто случалось, что они не могли быстро получить деньги за товар, чтобы закупить груз сахара на обратный путь; работорговцы и капитаны не были уверены в цене, за которую рассчитывали бы продать в порту назначения товары, ввозимые за собственные деньги: плантаторы могли годами не отдавать деньги за рабов. А иногда в обмен на рабов европейские торговцы предпочитали векселя, а не груз сахара, индиго, хлопка или имбиря — потому что в Лондоне цены на эти товары оставались непредсказуемыми и зачастую низкими». Какие красивые названия, подумал Фейт. Индиго, сахар, имбирь, хлопок… Красноватые цветы индиго. Темно-синяя паста с медными отблесками. Выкрашенная индиго женщина, принимающая душ.

Когда он поднялся из-за стола, полненькая официантка подошла к нему и спросила, куда он направляется. В Мексику, ответил Фейт.

— Это понятно,— ответила официантка,— но куда именно?

Повар, покуривавший у стойки, смотрел на него в ожидании ответа.

— В Санта-Тереса,— сказал Фейт.

— Не очень-то приятное место,— заметила официантка,— но город большой, это точно, и там полно дискотек и всяких таких мест — можно поразвлечься.

Фейт, улыбаясь, смотрел на пол и вдруг понял — притекшие из пустыни сумерки выкрасили плитки пола в тускло-красный цвет.