— Я твоя смерть, щенок!

Елмань моей сабли врублилась в шею вражеского атамана одновременно с выстрелом, быть может, лишь на долю секунды опередив его...

— Ты как?!

Всё ещё бледный шотландец, зажав предплечье правой руки ладонью левой, сквозь зубы прошипел:

— Нормально, задел только вскользь... Умелый, гад!

Кровь явственно выступила сквозь пальцы Джока — но прежде, чем я попросил бы показать рану, Лермонт указал клинком куда-то вперёд:

— Тапани... Помоги ему! Я сейчас...

— Не дури, лучше прижги пока рану, я справлюсь! .

"Степан" едва отбивается сразу от двух конных. Решительно направив Хунда в их сторону, я нанес первый рубящий удар со спины увлекшегося схваткой ворога — в основание незащищенной головы. Тапани благодарно кивнул — а второй противник тут же развернул скакуна в мою сторону... Я пошел на сближение, а после резко отклонил корпус — и рубанул саблей изо всей силы! Заточенная сталь трофейного клинка рухнула на голову не успевшего поставить блок вора...

Перебив самых отчаянных и смелых тушинцев, остальных мы вскоре обратили в бегство. Вслед за уцелевшими ворами я отправил полусотню рейтар во главе с Тапани — в то время как остальные принялись считать потери, оказывать первую помощь раненым... И мародерить, снимая все мало мальски ценное с трупов убитых врагов. Как говорится в поговорке — "A la guerre comme a la guerre"...

На войне как на войне.

— Молодцы братцы, наша взяла! Сегодня вы все герои — и вся добыча ваша по праву!

— Да-а-а!!!

Ответом мне послужил одобрительный рев десатков луженых глоток...

Едва ли не все поле устлано телами мёртвых — подавляющее большинство которых принадлежит мятежникам, их не менее двух сотен. Увы, мой эскадрон также не досчитался более двух дюжин убитых и тяжелораненых рейтар...

— Ты как, командир? — Лермонт поравнялся со мной, демонстрируя свежую повязку с едва проступающими за её края следами порохового ожога. Что же, такая здесь и сейчас медицина — но кровь прижигание действительно затворяет... Между тем бодрый, словно бы и не бывший только что в смертельной схватке шотландец весело продолжил, не дождавшись ответа — и подняв вверх рукоять трофейной сабли:

— Смотри что я ухватил с тела полковника! Твой трофей... — друг протянул мне саблю, украшенную драгоценными каменьями. Интересно, откуда она у полковника? Хотя теперь уже не узнаешь...

— Оставь себе, Джок. Ты меня сегодня дважды выручил, во второй так и вовсе спас жизнь! Это будет лишь малая толика моей тебе благодарности...

Шотландец широко улыбнулся:

— Так и ты меня спас! И не единожды! И разве мы ещё считаем случаи, когда выручали друг друга?

Я устало покачал головой:

— И все-таки оставь себе... Как рана?

Не скрывающий своей радости шотландец только рукой махнул:

— Царапина! Заживёт, как на собаке, ты же меня знаешь...

Хм-м-м... Не так хорошо, как ты думаешь, друг мой, вовсе не так хорошо...

Мы уже закончили собирать трофеи (влячая и законную долю рейтар Ушакова, отправившихся в погоню), когда показался отряд второго сотника — крепкого, коренастого, русобородого мужика лет за тридцать. Его словно окутывает ореол суровой, а главное, обоснованной уверенности в своих силах, веры в себя и свои возможности. Настоящий боевой вождь... Полусотня Петра вернулась без потерь — но с языком!

Уже за двадцать шагов было слышно, как мычит с мешком на голове пленник. И вскоре козачек, связанный веревками, словно тюк, рухнул на земле — буквально к копытам Хунда! Я многозначительно посмотрел на Ушакова — и тот развел руками:

— Ты, командир, не серчай. Это чудище лохматое рот свой поганый не закрывало. Пришлось немного угомонить, для его же безопасности.

Я кивнул головой:

— Понял. Поднимите, снимите мешок и достаньте кляп. — я растер руками лицо. Навалилась невероятная усталость; хочется просто лечь и как следует выспаться...

Лицо пленника действительно вызывает отвращение. Весь рябой, с косым шрамом от лба до подбородка, с гнилыми зубами и пропитыми глазами. Битый жизнью пёс...

— Что тебе провалиться, немцура поганая! Чтоб вас живьём жгли! Дети потаскух! Псы смердящие! Немчура проклятая! Да чтоб… — ему снова заткнули в рот кляп, и проклятия прекратились в мычание.

— Говорить не будешь? — я устало посмотрел на пленника.

Тот снова замычал.

— Выньте. — я кивнул.

На удивление, проклятий не последовало. Козак только отрицательно покачал головой.