— Как он? Живой?

Я приподнялся, посмотрел.

Вижу, гоблин наш лежит в той же позе, но дышит ровно, кожа позеленела — а до того синюшная была — и рана совсем другая стала. Разрез посветлел, сморщился, края у него стянуло, и опухоль спала. А чернота с завитушками исчезла совсем. Будто не было её.

— Живой, — говорю. — Дышит.

Девушка вздохнула, говорит еле слышно:

— Получилось…

Взяла у меня из рук графин и давай хлебать. В три глотка ополовинила.

Дух перевела, губы отёрла и меня спрашивает:

— Как вы? Не плохо вам?

— Нет, — отвечаю. — Всё в порядке.

А мне и правда хорошо. Так хорошо, будто не лечили мы, а в постели кувыркались — до изнеможения. Хочется петь, кричать и делать глупости. А ещё жрать хочется — сил нет.

Собачонка на кровать к нашему больному вскочила и давай рану обнюхивать. Нюхает и рычит.

Тут девушка на себя взглянула, ойкнула — платье на ней всё помялось, шапочка и вовсе на одном ухе висит — и на кухню бросилась. Себя в порядок приводить.

Наш орг встрепенулся, голос подал. Он до этого всё время, пока мы больным занимались, в уголке сидел. Прикинулся ещё одним креслом и даже не дышал, похоже.

— Господин Дмитрий, живой наш гоб? Али помер?

— Живой, — отвечаю, а сам подскочил к орку, за плечи схватил — ничего себе плечищи! — и смеюсь, как дурак: — Живой наш гоб! Радуйся!

Орк обрадовался. Вскочил, на гоблина посмотрел и на коленки бухнулся. Ноги мне обнял, и давай голосить:

— Спасибо, спасибо, господин! Вы не то, что господин Альфрид! Он гоба убить хотел, а вы не дали! Я с вами теперь!

Разошёлся, на коленках стоит и вставать отказывается.

— Ну хватит, — говорю, — хва…

За моей спиной щёлкнул дверной замок. Вскрикнула Верочка.

Я обернулся. Смотрю — дверь открыта, у порога моя девушка стоит, и глаза у ней как блюдца. Стоит, молча рот разевает, а сказать не может ничего.

В это время из кухни девушка-гоблин выскочила, шапочку эдак кокетливо на себе поправляет и говорит:

— Я тут умылась у вас, Дмитрий Александрович. Ну, пора мне, утро давно…

Увидела Верочку мою, ойкнула и замолчала. Стоят, смотрят друг на дружку, молчат. А я и дёрнуться боюсь — как бы с двух сторон не прилетело.

Потом гоблинша сказала:

— Ну, я пойду. Всего доброго.

Саквояж подхватила свой — и за дверь.

Орк мои коленки отпустил, в уголок метнулся и снова креслом прикинулся.

— Вера Афанасьевна, — говорю. — Это не то, что вы подумали…

Тут Верочка моя в себя пришла:

— Дмитрий Александрович… Я знала, что вы интересный… Но не настолько же!

— Я всё объясню…

— Да уж пожалуйста. Кто эта девушка? Она у вас ночевала?

Ёлки зелёные! Конечно, ночевала. Всю ночь провела, у постели — со мной вместе. За руку держались, даже слияние произвели… магическое. И что сказать теперь?

Выручила меня собачка. Вот уж от кого не ожидал — от мелочи пушистой. Подскочила собачонка к Верочке, в ноги ей носом уткнулась, повизгивает жалобно. В смысле: забери меня отсюда, от этих злых людей, памагитя!

— Ой, что это? — девушка псину на руки подхватила, давай наглаживать. — Откуда такая прелесть?

— Да вот, — отвечаю, — потерялась. Я к вам шёл, прибилась по дороге. Давайте на кухню пройдём, я всё расскажу в подробностях.

А сам вход в спальню загораживаю, чтобы она гоба на постели не увидала.

Но не сумел. Повернулась Верочка, чтоб на кухню идти, я посторонился неловко, и… Еле подхватить успел. Раз, и в обморок.

Отнёс я подружку свою на кухню, притащил остатки вишнёвой наливки в графинчике — во как пригодилась! — и налил ей немножко. Только губы смочил, но помогло.

Отдышалась Верочка, посмотрела на меня, руку на грудь положила, спрашивает:

— Скажите, Дмитрий Александрович, а под кроватью у вас никого не спрятано?

— Нет, — говорю. — Это всё. Больше никого нет.

И давай ей плести, что нашёл себе слуг — для личной надобности и респекту, а когда поздно домой возвращался, нарвался на местных гопников. Слуга мой под нож подставился вместо меня — и вот…

Но Верочка этот бред слушать не стала. Перебила меня, говорит:

— Ох, а я вам дурные вести принесла.