– Ну, как знаешь, батя, – сказал Адреналин, выпрямляясь. – Я ведь о тебе забочусь. Хотел, понимаешь, как лучше...

Он повернулся к киоску спиной и спокойно зашагал обратно к мусоровозу, который клокотал работающим на холостых оборотах двигателем у кромки тротуара. Идя вслед за ним, Зимин обернулся и увидел киоскера, который, приоткрыв дверь своей будки и наполовину высунувшись наружу, сверлил спину Адреналина подозрительным взглядом.

Адреналин забрался в кабину и с лязгом захлопнул дверцу. Теперь, когда никто, кроме Зимина, не мог его видеть, он выглядел осунувшимся и постаревшим. Зимин уселся рядом с ним и спросил:

– Ты чего, Леха? Что ты задумал?

– Столько лет, – непонятно пробормотал Адреналин. – Столько трахнутых лет! Ну, держись, сволочь!

Он плавно толкнул вперед рычаг коробки передач, отпустил сцепление и дал газ. Движок взревел, Адреналин выкрутил руль, и огромный грузовик, тяжело подпрыгнув, взобрался на бордюр.

Адреналин давил на газ изо всех сил, но тяжелая машина разгонялась мучительно медленно, и к киоску они подъехали всего лишь на второй передаче. Зимин, который уже успел сообразить, что сейчас произойдет, раскорячился в кабине, упершись правой рукой в переднюю панель, а левой – в кнопку звукового сигнала. Тротуар опустел: редкие прохожие спешили убраться с дороги у потерявшего, как им казалось, управление мусоровоза; гнусаво ревел двигатель и пронзительно вопил клаксон. Киоскер пробкой выскочил из своей обреченной будки и кинулся наутек, запоздало вняв совету Адреналина пойти прогуляться. Мусоровоз с ходу налетел на будку, смял ее, опрокинул и поволок перед собой по асфальту в звоне бьющегося стекла, скрежете сминаемого стального каркаса, дребезжании жести и треске ломающегося в щепки дерева и фанеры.

Потом киоск за что-то зацепился, машина с хрустом подмяла его под себя и переехала. Адреналин немедленно ударил по тормозам, включил заднюю передачу и переехал то, что осталось от ненавистной ему будки, еще раз, доведя процесс разрушения до конца. После этого он по пояс высунулся из кабины, отыскал глазами притаившегося за водосточной трубой киоскера и бешено проорал ему:

– Запомни, старый хрен, и передай своему начальству: если вы попробуете опять поставить свою вонючую лавочку на этом месте, я снесу ее снова! Сколько раз поставите, столько и снесу! И учти, в следующий раз я проутюжу ее вместе с тобой!

Ветерок гонял по пыльному тротуару рассыпанные лотерейные билеты и обрывки рекламных плакатов, от мусоровоза распространялись тяжелые запахи солярки и гниющих на жаре отбросов. Зимин заметил, что все еще держит руку на кнопке клаксона, и поспешно убрал ее оттуда. Сразу стало тише.

Адреналин со скрежетом воткнул первую передачу, напоследок еще раз прошелся колесами по остаткам киоска, съехал с тротуара на мостовую и укатил. Лотерейный билет на шнурке подскакивал поверх его несвежей рубашки в такт колебаниям машины.

В квартале от того места, где Адреналин столь горячо распрощался с прошлым, они бросили машину, пробежали проходными дворами, поймали такси и доехали до ближайшей станции метро, а оттуда под землей добрались до торгового центра, где их дожидалась, калясь на солнце, красная "каррера".

По дороге с ними ничего особенного не произошло, потому что Адреналин был занят: он объяснял Зимину, что это было, почему и зачем. Смешнее всего было то, что Зимин не только понял его путаные объяснения, но и признал их удовлетворительными.

Юрий потер кулаками слипающиеся глаза и задумался, сварить ему кофе или все-таки не стоит. Глаза горели, как будто их засыпали песком, и ни в какую не желали смотреть на белый свет, но спать не хотелось. Слишком много событий произошло с ним за последние несколько часов, слишком многое он услышал, почувствовал и вспомнил. Мысли бестолково роились в гудящей от недосыпания и пива голове, Юрия слегка потряхивало от перевозбуждения, и оставалось лишь проклинать Мирона, так не вовремя подвернувшегося под руку со своим новым взглядом на жизнь. Не вовремя? А может быть, наоборот, очень даже вовремя? По правде говоря, Юрий уже в течение некоторого времени чувствовал, что ему как раз и не хватает нового взгляда на жизнь. Его старые взгляды несколько поизносились, поистерлись от долгого употребления и все чаще вступали в острое противоречие с реальной жизнью. Хуже они от этого не стали, жизнь изменилась, причем не в лучшую сторону, но нельзя же до самой старости жить в мире иллюзий!

Юрий закурил и тут же раздраженно раздавил сигарету в пепельнице – курить он больше не мог, душа не принимала. Пепельница была все та же – синяя фарфоровая рыбка, стоящая на хвосте с широко разинутым, обведенным стершейся золотой каемкой ртом. Собственно, это была никакая не пепельница, а рюмка – последняя из подаренного когда-то отцу сослуживцами набора, очень по тем временам дорогого и шикарного, но от этого не менее безвкусного. Помнится, они любили всей семьей потешаться над этим набором, но гостям он нравился, и в праздники его всегда выставляли на стол, пока он весь не перебился, кроме вот этой самой последней рюмки. А потом отец умер, гости стали приходить реже, а потом и вовсе перестали приходить, а позже и мама присоединилась к отцу в его счастливом безвременье, а вернувшийся с войны Юрий окончательно закрепил за фарфоровой рыбиной статус пепельницы...

Он снова протер глаза и все-таки отправился на кухню варить кофе. Следя за кофе, чтобы не убежал, Юрий продолжал мысленный спор с Мироном. Доводы Мирона звучали убедительно, но все, что он говорил, отдавало эгоцентризмом. Однако Мирон прав, утверждая, что эгоизм – вещь естественная и здоровая, продиктованная встроенным в нас инстинктом самосохранения. А все остальное придумали люди, причем гораздо позднее и с единственной целью – чтобы легче было управлять другими людьми...

"Э, – подумал Юрий, – к черту эти дебри! Какая мне, в сущности, разница? Дело тут в другом. Дело в том, что, пока мы с Мироном чистили друг другу физиономии, мне было хорошо, а теперь вот снова плохо. На работу, что ли, устроиться? Так ведь вкалывать за копейки по восемь часов в день пять дней в неделю, когда у тебя денег куры не клюют, – это же смешно и глупо, а главное – никому не нужно. Ну, устроишься на работу, займешь чужое место, отберешь кусок хлеба у того, кто в нем действительно нуждается, принесешь домой, повертишь в руках – чего с ним делать-то? – а потом бросишь на полку и забудешь, потому что черствый хлеб тебе не нужен, тебе мясо подавай... А там, в этом клубе, все-таки живые люди, и проблемы у них такие же, как у меня, и валтузят они друг дружку по-настоящему, без дураков... Зато все живы, и совесть потом не мучает, не вертишься ночами в кровати, пытаясь понять, прав ты или виноват, когда палил в живых людей из автомата..."