— Мы идем в Калабар. Это мое окончательное решение, Велтея. Любой, кто не согласен, может остаться здесь и встретиться с мидрийцами, потому что они придут. — Она поворачивается к охотникам. — Соберите оставшихся лошадей и заберите все оружие, которое мы сможем унести. Возьмите все монеты, какие найдете. Начинайте собирать пайки и теплую одежду. Мы уезжаем как можно скорее. — Аная поворачивается ко мне. На мгновение ее лицо смягчается, и я вижу проблеск женщины, которая сделала то, что должна, чтобы поднять меня вместе со многими другими. Мое сердце сжимается, когда вспоминаю, как она учила меня добывать пищу, охотиться и искать редкие лекарственные травы в лесу. Когда-то мы были так близки, но теперь я чувствую себя такой далекой.

— С возвращением, Амали. Ты — дочь тигов. Это ничего не меняет. — Широко раскрыв руки, Аная подходит и заключает меня в крепкие объятия. — Что сделано, то сделано. Ты пойдешь с нами. Мы найдем способ пережить это, как делали всегда. — Я вдыхаю ее знакомый аромат холодных цветов и розмарина. Это напоминает мне детство, долгие летние дни, проведенные в тени деревьев.

Бывали и хорошие времена, даже под сенью мидрийской оккупации.

Громкое рыдание грозит вырваться из моей груди, но я сдерживаю его, делая глубокий, дрожащий вдох, когда возвращаю ей объятия. Почему-то это больше похоже на прощание, чем на приветствие.

Когда отпускаю ее, странное чувство ползет вниз по моей шее. Это Кайм, наблюдающий за мной темным, пугающим взглядом.

Холод и желание захлестывают меня одновременно.

Он делает шаг вперед, молча, угрожающе, напоминая мне лису среди кроликов.

— Она идет со мной, — хотя он говорит тихо, слова звучат с такой решительностью, что, боюсь, даже сам повелитель Преисподней не сможет оттащить меня от него.

Теперь страх Анайи тает, и она смотрит на Кайма, показывая нам взгляд старой охотницы, которая когда-то пристально глядела на мидрианского военачальника и убедила его не брать наших женщин в качестве лагерных рабынь. — Она тиг. Ее место здесь, с нами. Вы не можете…

— Она моя. — Его голос совершенно ровный, и все же в том, как он это говорит, есть что-то дикое.

К моему удивлению, Кайм говорит на тиге. Слова у него грубые, с сильным акцентом, но он все равно говорит на тиге.

Среди чужаков это большая редкость.

Никто никогда не утруждает себя изучением нашего языка. Мидрийцы считают его варварским языком.

Мое сердце сжимается в груди. Покалывание усиливается, вызывая мурашки на руках и затылке. Под толстым платьем мои ноги превращаются в желе, и щупальце желания пробирается в мою сердцевину.

Я смотрю на свой народ, во мне бурлят смешанные чувства. Я чувствую горе, радость, облегчение и ужасную тоску. Жажду… чего-то, не знаю чего. Я боюсь за них. Мне жаль их, даже горькую, сварливую старую Велтею.

— Кайм… — Неуверенность заставляет мой голос дрожать, когда поворачиваюсь к нему. — Разве мы не пойдем с ними?

Внезапно его лицо становится холодным и непроницаемым.

— Нет, Амали. — Он переходит на мидрианский язык, на котором ему гораздо удобнее говорить. — Ты пойдешь со мной. Я сделал то, что ты просила. Теперь ты должна выполнить свою часть сделки.

Мое желание исчезает, когда понимаю, что на самом деле ничего не изменилось.

Я все еще его пленница.

Аная подзывает охотников, и трое из них встают позади нее, размахивая копьями. Это молодые, крепкие парни — возможно, немного худощавые, но подтянутые и жилистые. Я не сомневаюсь, что они могут нанести некоторые повреждения обычному солдату, даже не имея клинков из мидрианской стали, но против Кайма у них нет ни единого шанса.

Старейшина свирепо смотрит на Кайма.

— Она твоя рабыня, воин?

Мне приходит в голову, что Аная и другие, вероятно, слышали нас, когда мы были в лесу… сливаясь в хижине Саны.

Но почему-то мне не стыдно.

Я не могу этого стыдиться.

Атмосфера становится такой холодной и тихой, что слышно, как падают иголки с дерева. Даже птицы перестали щебетать. Кайм медленно идет к Анайе, его шаги совершенно бесшумны на утоптанной земле. По сравнению с нашими охотниками он выше, шире в плечах и в тысячу раз смертоноснее. Они это знают. Вот почему они не двигаются.

Он останавливается и смотрит на старейшину — грозная фигура в черном, из-под темного шарфа видны только глаза цвета ночного неба.

— Она не моя рабыня… но она моя. Не сомневайся в моих намерениях, старуха.

— А кто ты, собственно, такой? — И все же Аная не отступает.

— Тебе не нужно этого знать, — огрызается он. — Готовьте своих людей и уходите. Этот вопрос решен.

Он начинает терять терпение. Я знаю его не так давно, но просто понимаю это. Вижу это по легкому прищуру его глаз и напряженной линии плеч.