У Грана Афанасьевича записано: «При единении растет и малое, а при раздоре распадается и величайшее» и что «Всякому разумному человеку нужно несколько часов в день на размышления». Он работал, исполненный фанатичной любви и надежды. «Это и есть мои религиозные переживания, — пишет он. — Превозмогающая меня сила. Акт веры».

И сейчас некоторые начатые им вина в рейсе, в пути. Заложены на многолетнюю выдержку, чтобы достичь вершин. На этих винах будут учиться молодые виноделы. Какая из книг Артема способна к многолетней выдержке? Не говоря уже о том, конечно, чтобы достичь каких-нибудь вершин… Как хорошо сказано у Нифонтова о детстве вина: пока вино не снято с дрожжей — это его детство, а после первой переливки вино становится вином, на него заводится паспорт.

В квартире тихо.

Артем видел, как за окном молча шевелились ветви деревьев, вздрагивали листья, как беззвучно проехала огромная грузовая машина, как пробежали по улице мальчишки с открытыми ртами: мальчишки кричали, но глубокая тишина все плотнее обволакивала Артема.

Незадолго до болезни, пролистывая современного французского автора — был куплен при последнем посещении книжной Лавки, — прочитал фразу: было так тихо, как в электрической лампочке. Тишина, в которую уходят силы, желания, надежды. Вот уж полная изоляция. Откачанная.

Робкий свист. Привычный, еле слышный. Неровный, сиротский. Артем с удовольствием отметил для себя. Свистел в тишине чайник.

— Мама, сними, кипит, — негромко, осторожно сказала Геля из своей комнаты.

Теперь Артем уже откровенно наслаждался требовательным звуком, вырывавшимся вместе с паром. Это выталкивало из откачанной тишины электрической лампочки.

Появились еще звуки — на цыпочках прошла мимо двери кабинета Тамара, сняла с огня чайник, неловко опустила на подставку — горячо! — открыла банку чаю, уронила на стол ложку — это у нее всегда! — попыталась поймать, накрыть ладонью. Удалось.

Артем с интересом и волнением вслушивался в собственный дом. Захотелось свободно покачаться в кресле хотя и не приспособленном для качания, вытянуться, расслабиться. Тронуть стопку чистой бумаги, которую ему нерешительно положила на стол Тамара. «Присвоена квалификация литературного работника». Так написано в его дипломе. Совсем недавно он ему попался на глаза.

Пробились новые звуки — медленные слова из комнаты Гели. У нее гости с завода, ее новые друзья из театральной студии. Казалось, пробуют танцевальные движения, потому что слышен счет и легкое топтание у танцевальных перил: «И раз, и два, и сюда теперь широким, круговым движением». — «Не согласен. Все равно не согласен», — погрохатывает голос Рюрика. «Согласишься. Не спеши», — это Геля. И Рюрик замолкает. Очевидно, Геля делает ему еще знак, чтобы он соблюдал тишину.

В доме должна быть тишина, всепоглощающая, всеобъемлющая. Каждодневная. Обязательная. И повинен в этом Артем. Он один. Постыдно здоровый.

Выйти бы, как раньше, из кабинета на кухню и увидеть чашки со свежим чаем, вазочку с вареньем — айва с лимоном и фисташками. Варенье — подарок Наташи Астаховой. Выйти бы после удачно законченной главы в рукописи — удовлетворенным, счастливым и по-хорошему опустошенным, свободным от самого себя. Как это бывало, кажется, совсем недавно. Всегда в минуты окончания работы хотелось немедленного действия — встреч, общения в особенности.

Писал он тогда легко и естественно, не чувствуя ни горечи, ни разочарования, ни малейшей фальши. Доверяя первым же прикосновениям со своим сознанием. Ощущая, может быть, только сложности словесных ситуаций.

Все настоящее пришло потом, незадолго до болезни, — он решил перестать мельчить, торопиться и, как он понял, беспричинно радоваться. Решил перестать постоянно снимать копии с самого себя, быть системой, порождающей механическую прозу. То, что он попытался наконец сделать в романе «Метрика».

Но рукопись романа убрана. И для Артема пока недействительна, потому что в ней не все, что он хотел сказать о себе и о своем поколении. Не все до конца. Вернее, не все от начала. К началу надо возвращаться. Сказать все надо заново. Только бы успеть. Он теперь знает цену времени. Рубикон… И что, Рубикон до сих пор течет где-то на Апеннинах? Можно переходить?

Йорданов из глубины стола достал номера журнала «Молодой колхозник». Положил перед собой и рассматривал — нехитрые, но такие ценные теперь произведения и автографы друзей, умерших уже и живых еще. Своих «чугунников». Во что верили, к чему стремились, через что в жизни прошли.

Попытался припомнить, кто из пушкинского лицейского выпуска остался в живых последним? Князь Горчаков? Страшно остаться последним!.. Вот это и будет самым последним одиночеством. Для кого-то.

В Литинституте семинар по Пушкину вел Сергей Михайлович Бонди. Как замечательно вел. Слушать Бонди было наслаждением. Он вас погружал в творческую лабораторию Пушкина, дарил вам тайны его рукописей. Убеждал Пушкиным, как надо работать, воспитывать себя постигать жизнь. Все Артем потом забыл. Все.