Шрифт:
Ярослав осмотрел конверты — они были разложены по порядку, по датам. С чувством трепетным и грустным он стал доставать из конвертов письма.
У нас осталась недоигранная партия. Если не возражаешь, делаю очередной ход: Ке5 — с6.
Инга.
Ла3 — а8.
Инга.
Кс6 — е7.
Тебе лучше было ходить: Кре6.
Инга.
Марфуте тоже передай привет. Я работаю в райкоме комсомола. Временно, до октября.
h3 — h4.
Инга.
Здравствуй.
У Венедикта Петровича бываю регулярно. Дела у него неважные. Вспоминает о тебе.
Саша напишет, наверное, с дороги.
Что за работа у тебя? Как нога?
Марфуте завтра вышлю набор открыток, видела в магазине — не то румынский, не то немецкий. Завтра у меня получка, вполне могу шикнуть.
Ты не заметил ловушку. Теперь хожу: Ке7 — q5.
Инга.
Здравствуй, Даниил!
Спасибо за большое хорошее письмо. Ты, наверное, лучше меня — прямей и великодушней. И сильнее.
Я очень переживала то, что произошло. Было так обидно… И больно.
Крепко жму протянутую тобой руку. Очень крепко!
Не вздумай усмехаться: руки у меня наливаются мускулами день ото дня: занимаюсь в секции парусного спорта. Нас несколько человек, из райкома, сагитировал Николай Петрович, второй секретарь. Замечательный парень, мастер спорта.
Сегодня я их всех поразила: хохотала, пела, чуть не плясала. Они, глупенькие, и не знают, что я получила такое замечательное письмо.
Марфуте открытки понравились? Поцелуй её за меня.
Хожу: Кq5 — е4.
А ты, должно быть, начинаешь меня прижимать. Сознавайся, у кого консультируешься? (Шучу.)
Большущий привет всем вашим!
Инга, твой друг.
Здравствуй, Даня!
Это «не по правилам», что я пишу тебе, не дождавшись ответного шахматного хода? Просто соскучилась.
Вот соскучилась, и только. Вроде того, как месяц назад, послав тебе первый шахматный ход (а хитро я придумала? Настоящий «ход конем»!), места себе не находила, ждала: ответит — не ответит? Ну, сейчас-то, конечно, другое дело, а тогда просто с ума сходила. (Только не зазнавайся.) И целыми днями почему-то вертелся в голове и на языке тот — помнишь? — романс: «Вы покидали нас, вы стали далеки. Писала Вам, ответа не имея…».
Папа даже прикрикнул на меня однажды:
«Прекрати ты эту пошлятину!»
Я, дурочка, тоже взорвалась:
«Почему это пошлятина? Почему все, что о любви — это пошлятина?»
Я хотела ещё сказать, что так рассуждать могут лишь сами пошляки, но вовремя осеклась. И он замолчал. Только рукой махнул: что с психопаткой разговаривать?
Сейчас мне смешно это, а тогда было вовсе не смешно.
Болтливая я?
Данька, милый Данька! Все же какая я умница, что решилась тогда написать тебе. И ты умница. Ты у меня настоящий умница…
Да, вот что я вспомнила. В вашем городе живет Валя Любина. Наверное, знаешь, училась в десятом «А». Я не знаю, где она живет, где работает (а видимо, работает); только ты её обязательно разыщи. Она может наделать всяких глупостей. Ты её разыщи и познакомь с Надеждой Ивановной. А мне сообщи Валин адрес. Я понимаю, что это трудно — разыскать в большом городе. Трудно, а надо. Очень надо, Данечка!..
Твой типус Саша что-нибудь пишет тебе? Нам в райком они прислали такое донесение: «Легко на сердце от песни веселой. Прошли 90 километров, полонили три села, пять деревень, двенадцать полевых станов. Концертов не счесть, убранного сена — тоже».
Николай Петрович (я тебе писала о нем) поругивается, а сам доволен: не любит стандарт и казенщину.
С нашими не встречаюсь — некогда. Вижусь только с Володей Цыбиньш. Вчера вечером он пытался… объясниться мне в любви. Ты не ревнуешь? Он сказал, что не представляет, как он вообще сможет существовать на этой планете, если меня не будет рядом. Вот, цени… Я над ним, бедненьким, посмеялась, а потом сказала:
«Володя, я, может быть, фыркнула бы или сделала что-нибудь похуже, но у меня сегодня превосходнейшее настроение: я получила письмо от Дани Седых».
Вот такие, Данечка, дела.
Я сижу в райкоме, никого уже нет, только за окном шумит наш милый неугомонный город. Ты хоть изредка скучаешь по нему?
Сейчас запечатаю письмо и побегу домой. Сегодня у папы день рождения. А ровно через месяц мне стукнет семнадцать. Ого-го, какая я большая!..
Всего лучшего, Дань!
Твоя Инга.
Маэстро!
Ответного хода не будет.
Почему? Естественный вопрос.
Очень хорошо, что на свете есть социалистическое соревнование. И что выполнение обязательств регулярно проверяется. И что наш район соревнуется с одним из районов вашего города.
Догадался?
Ти-ли-бом! Я еду в Нижний Тагил!! Ура-а-а!
Я просто голову потеряла от радости. (Видишь, какая я без головы, очень милая картинка.)
Сама не знаю, почему (правда, я такими умоляющими глазами смотрела целый день на Николая Петровича) меня включили-в состав районной молодежной организации.
Так что, Даниил Павлович, будьте готовы к приезду ревизорши. Ревизорша едет строгая.
Валю Любину не разыскивай. Я уже знаю её адрес: получила сегодня письмо. Она попала в хороший коллектив; душа её ещё не в «раю», но, видимо, на пути к нему. Мы с тобой вместе навестим её (Валю, я имею в виду).
Ах, Данька, просто не верится, что через несколько дней я увижу тебя, лохматик несчастный!
Есть и другие новости, но о них — когда приеду. Каждую свободную минуту я буду тебе что-нибудь рассказывать — о себе, о тебе, о других, и опять о себе, и опять о тебе.
Ну ладно. До встречи!..
Инга.
КАКОЕ ЖЕ ОНО — СЧАСТЬЕ?
Он сидел и глупо улыбался, машинально перебирая конверты. Он был очень рад за Ингу и Даниила. Молодец, ах молодец девчонка!..
— Нашёл, что искал? — совсем рядом раздался голос хранительницы.
Ярослав поднял голову. Улыбка всё ещё расплывалась на лице.
— Нашёл. Большое спасибо!
Она принялась наводить порядок, украдкой поглядывая на Ярослава.
Он помялся и спросил:
— Вы не знаете, как звали у Седых жену?
— Знаю. Инга Холмова. Журналистка и путешественница. Она умерла уже в нашем веке, лет пятьдесят назад… Идем, я покажу их фото.
Нина Леонидовна подвела его к добротной, довольно крупной цветной фотографии. С неё на Ярослава смотрели два ещё молодых человека.
— Это снимок семьдесят шестого года, — сказала хранительница.
Очень обычные, ничем не примечательные люди. Симпатичные. Но, не знай Ярослав о них, он, конечно, никогда бы не стал рассматривать эти лица. А сейчас всматривался напряженно, ощущая некую нежную гордость.
Темно-серые с зеленоватым отливом глаза Даниила Павловича были спокойными и очень внимательными. В глазах Инги Владимировны таились лукавинки. Ноздри её небольшого, чуть вздернутого носа приметно раздувались; похоже, она сдерживала смех. Полные добрые губы мужа были слегка поджаты.
Они только что о чем-то говорили? Спорили? Смеялись?..
Ярослава охватило радостное и вместе с тем тоскливо-щемящее чувство. Он уже умел понимать это странное, выразимое только в музыке сложение эмоций. Оно закономерно при встрече с людьми других, далеких поколений. Радость знакомства, открытия — и грусть от неизбежности расставания, от невозможности понять открытое до конца, слиться с ним.
Ярослав отвернулся от портрета. Сдержал вздох.
— Я пойду, — сказал он. — Но — можно? — я буду приходить сюда. И, наверное, не один…