В Некочеа солнце и море быстро взяли меня в оборот: я имею в виду, что когда вы жаритесь по семь часов на пляже и четыре раза в день поглощаете пищу с прожорливостью кабана, то, вернувшись в полумрак гостиницы, вы хотите одного - спать; но человек привыкает ко всему, и когда закончился период акклиматизации, я вновь стал задумываться о появлениях Эладио, о важности скорейшего их подтверждения и так далее. Я не сократил каникулы, но отдыхалось мне как-то неспокойно.

В два часа дня, в Барранкасе, в первый же день моего возвращения в Буэнос-Айрес, я наткнулся на Диего. Он нес фибровый чемодан.

– Извини! Тороплюсь как сумасшедший!
– бросил он мне.

– Куда?
– спросил я.

– На Авениду Вертис, сесть на что-нибудь, что довезет до центра.

– Пошли в бар "Ляо-Ляо", выпьем чего-нибудь, а то я умираю от жажды. А потом и я прокачусь с тобой до центра.

Мне почудилось это или лицо его действительно омрачила тень нетерпения? Почему Диего хотел сбежать от меня? Такие вопросы одолевали меня, пока мы устраивались за столиком в баре.

– Мне надо сесть в ЭТОТ автобус!
– воскликнул он, сделав почему-то ударение на слове "этот", и нетерпеливо указал на проходящий за окном автобус.
– Я... я тороплюсь как сумасшедший.

– Как сумасшедший? А можно узнать причину сумасшествия?

– Так... Некоторые затруднения.

– Пусть автобус затрудняется. Может, поговорим о чем-либо другом?

Он ответил мне вымученной улыбкой.

– Поговорим об Эладио, - предложил я.

Взгляд его опять затуманился. Диего не умел ничего скрывать. Я подумал: "Бедный мальчик!" Еще я подумал: "Пахнет псиной", а сам продолжал расспрашивать:

– Он что, опять являлся?

– Он говорил со мной. Много раз. Всякий раз, как я оказываюсь в гостиной.

– Почему именно в гостиной?

– Потому что он там.

– Он там прячется?

– В установке. В том аппарате с двумя никелевыми колонками, высотой сантиметров двадцать.

– Как у Маркони, - пробормотал я.

– Так ты знал?

Я пожал плечами, давая ему понять, что это неважно, и жестом попросил его продолжать.

– Я ходил туда каждую ночь, когда все в доме засыпали, - сказал он. Эладио звал меня. Каким-то таинственным образом, - передача мыслей на расстоянии или что там, - он меня вызывал. Мне очень хотелось убежать, и все-таки я шел на зов. Потом я проникся к нему доверием. Ты не поверишь: я стал ценить эти короткие минуты общения с ним. Я чувствовал какое-то единение с братом.

– Если я правильно помню, Эладио хотел объяснить тебе нечто важное. Объяснил?

– Да. Конечно, это несколько не по моей части. Если бы дело касалось фотографии...

– К сожалению, бывают и другие увлечения.

– Это связано с радио. Эладио сказал мне, что совершенствовал свои установки годами. Он хотел научиться транслировать через них... душу, как передают звук и изображение - через антенну. Он ставил опыты на морских свинках; все они умирали. Наверно, душа - это нечто особенное, отличное от звука и изображения. Понимаешь, он сказал мне, что можно сделать несколько копий изображения или записать звук на диск, но когда душу собаки или кошки ты "записываешь" на установку, животное умирает. Это меня потрясло: душа умирает в кошке или собаке, но продолжает жить в какой-то железке. Для несчастного животного, как он мне объяснил, эта новая жизнь совершенно бесполезна, для него это как полная слепота и глухота, но человек-то может думать! Его душа, заключенная в установку, не страдает от изоляции, потому что существует передача мыслей. С Эладио можно беседовать, не раскрывая рта. Кроме того, он оказывал благотворное влияние на обстановку в доме: если Кристина с Миленой затевали ссору поблизости от его аппарата, Эладио успокаивал их, а они при этом даже не подозревали о его вмешательстве. Кажется, он влиял на мысли всех, кто бывал в доме. Диего встал.

– Продолжай, - сказал я.

– Я должен идти, - возразил он, - а то опоздаю, и случится что-то ужасное. Не проси меня рассказывать дальше. Остальное очень уж неприглядно.

– Сядь и расскажи, - велел я.

Он стал нервно озираться: то посмотрит на меня с удивлением, то в сторону - со страхом. Снова плюхнувшись на стул, Диего спросил:

– Ты ведь знаешь, что они с Миленой не очень-то ладили?

– Кто этого не знает!

– Ну, тогда моя задача упрощается. Есть вещи, о которых не принято говорить, - вздохнул он.
– Первоначальный план Эладио состоял в том, чтобы написать монографию о своем открытии. Он считал свое открытие великим и хотел, чтобы человечество узнало об этом.
– Диего понизил голос.
– Но он сказал, что Милена так его допекла, что он больше не смог терпеть и после очередного скандала "записал" свою собственную душу на установку.

Я подумал вслух:

– А до этого он переселил туда душу Маркони, чтобы спасти его от Милены.

– Нет. Тут ты ошибаешься. Он переселил Маркони, но не из-за Милены, а чтобы спасти его от старости. Пес уже умирал от старости.

Наморщив нос, я мучительно размышлял: "Итак, Диего, Маркони оставил тебе в наследство свой запах. До чего же воняет псиной!" Вслух же я воскликнул:

– Какая вера в свое изобретение и какое мужество - переселить свою собственную душу! И какая отчаянная решимость бежать!

– Он говорит, что с него вполне достаточно возможности думать. Что думать гораздо лучше, чем быть мертвым. Что бессмертие, как вечная жизнь мысли, человечеству гарантирована. Знаешь, когда я цитирую его слова по памяти, я никогда не ошибаюсь. Еще он говорил, что человек есть странная комбинация материи и духа, и материи всегда угрожают разрушение и смерть. Он мне рассказал, как все это проделал - шаг за шагом. Он спрятал установку в голове бюста, бюста Галля, того, что стоит на камине в гостиной, - он полый, - и поселил там свою душу. Он думал, что там она в безопасности. Милена, полагал Эладио, не станет менять обстановку в доме. Потом из Штатов вернулся я. Тогда он позвал меня и стал говорить со мной. Он собирался продиктовать мне свою монографию. Я должен спасти изобретение, сберечь его, и тем самым спасти Эладио.