Мужчина открыл дверцу и прошел во второе помещение. Миновал короткую анфиладу и оказался в столовой. Уселся за укрытый белоснежной крахмальной скатертью стол.

Пробило одиннадцать.

Дверь бесшумно растворилась. Пожилая женщина вкатила тележку и за минуту умело сервировала стол: пшенная каша в тарелке, кусочек свежайшего сливочного масла, крупное, сваренное всмятку яйцо, кусочек белого, еще горячего хлеба с румяной хрустящей корочкой.

Мужчина не проронил ни слова. Повязал салфетку — и вовсе не потому, что был неаккуратен: таков был многолетний ритуал. Намазал желтым маслом горячий хлебец, добавил в кашу ложечку варенья и сосредоточенно приступил к еде. Он ел так, будто выполнял очень важную и нужную работу, получая от этого не просто радость насыщения, но тихое, невосторженное удовольствие. Удовольствие прочности, неизменности мира. Той неизменности, какую создал он сам.

Как только он покончил с кашей и яйцом, женщина внесла на подносе кофейник и чашку. Аромат ячменного кофе разлился по комнате. Мужчина не позволял себе никаких наркотиков, даже таких общепринятых, как кофе или сигареты.

Впрочем, нет: по утрам он разрешал себе стакан крепкого чаю, который составлял всегда сам. Редкие и изысканные индийские сорта из Верхнего Ассама и Дарджи-линга первого мартовского сбора он смешивал с июльского сбора цейлонским, выращенным на высокогорных плантациях Димбулы, и добавлял пятую часть знаменитого северокитайского, из провинции Фуцзянь. Настой этого чая, богатый, насыщенный, густо-янтарного цвета, отличался исключительным ароматом и легкой бархатистостью.

Так стоит ли считать такой напиток наркотиком? Если да, то своеобразным…

Вдыхая аромат, любуясь его цветом, смакуя вкус, мужчина представлял, как десяти-двенадцатилетние девочки на утренней заре нежными пальчиками обрывали с отборных кустов только три избранных листка… Более старшие могли бы и поумствовать, сорвать четыре, а то и пять листиков и тем потерять сортность чая.

К тому же это была традиция.

Столь высокосортного чая в мире собиралось всего несколько десятков килограммов, стоил он куда дороже золота, но… Ведь это была единственная невинная роскошь, какую мужчина себе позволял. Впрочем, было и еще одно исключение: по субботам, вечером, он выпивал либо три рюмки водки, либо стакан хорошего вина, либо бокал хорошего коньяку. Особенно он ценил «Курвуазье» из урожаев девятнадцатого, тридцать второго и сорок девятого годов нынешнего века.

Суббота была днем отдохновения от трудов, чтения. Как воскресенье — временем уединенных пеших прогулок и раздумий. За два установленных себе самому выходных он делал все, чтобы устать от отдыха и в понедельник приступить к работе целенаправленно и с азартом. Но это не был азарт наркомана или игрока; это был хорошо рассчитанный азарт делового человека. Спокойного, неторопливого, умного.

У мужчины в его семьдесят шесть лет было отменное здоровье, никаких иллюзий и всего одна цель: удерживать и укреплять ту власть, какой он обладал.

В остальном он был абсолютно скромен. Вернее, он ценил уют, постоянство и неизменность. Да… Именно постоянство позволяло власти быть неизменной.

Мужчина с удовольствием допил сладкий ячменный кофе, аккуратно промокнул губы салфеткой. Вот теперь можно приступить к делам.

Он не спеша встал, прошел через ту же анфиладу в модерновый кабинет. Уселся за огромный черный стол. Спросил по селектору:

— Кому назначено?

Секретарь перечислил несколько фамилий; все это были очень значимые люди; двое являлись председателями правлений крупнейших банков, один — вице-премьером правительства. Мужчина подумал, сверился со своим планом, произнес:

— Пусть подождут. — Переключился на другую частоту:

— Глостер прибыл?

— Да, Лир.

— Я готов выслушать его рапорт.

Хотя минуло уже порядочно, Аля порой плакала во сне, yо время лечило и ее.

Бездна перестала ей сниться, но по прежнему виделись, будто наяву, остов догорающего вертолета и тело, одетое во все черное, неподвижно замершее на песке…

…Тогда она действовала как сомнамбула, по наитию. Оказавшись в машине, порылась в куче хлама и обнаружила несколько продолговатых пакетиков. Гончаров пришел в чувство, прошептал: «Не трогай, это взрывчатка!» — и снова впал в беспамятство.

В ее голове творилось что-то непонятное… Хотелось немедленно бежать из этого гиблого места, умчаться, что бы забыть его навсегда. Но… Пока существует спрятанный где-то в катакомбах белый порошок, ей не будет покоя. И еще у девушки было ощущение, что там, под землей, похоронено зло, которое в любой момент может вырваться наружу и убивать, убивать людей… Она должна была завершить то, что не успел ее отец…

В голове крутилась считалочка: «Ехала машина темным лесом за каким-то интересом…» И — вспомнилась ее детская машинка. И то, как папа приладил на нее номер, «чтобы была как настоящая»… Он и Алю заставил выучить этот номер: тот состоял из четырех цифр: 44-78. Даже играл с нею, чтобы запомнилось быстрее:

«Жили в квартире сорок четыре, сорок четыре веселых чижа» и «Семь плюс восемь половинку просим»…

Девушка развернула карту, которую нашла в сумке Маэстро. Она была разделена на большие квадраты и вся испещрена мелкими четырехзначными цифрами. На полях квадраты обозначались буквами и цифрами. "Инте-инте-интерес, выходи на букву "с". Аля нашла сектор, помеченный этой буквой. Потом очень внимательно, сантиметр за сантиметром, стала читать карту, разыскивая цифры. 4478! Есть!

Кое-как девушка сумела завести автомобиль. Тот взревел стартером и медленно пополз вниз. Аля ориентировалась в основном по высотам, обозначенным на схеме…