Но Ция любовалась цветами и не обращала внимания на мотоцикл.

— Ты чувствуешь, какой здесь нежный запах, Уча?

— Да, здесь жить неплохо. Вдыхай себе на здоровье этот райский аромат и живи припеваючи. А мы там гнилым болотным духом дышим. — Уча был очень доволен, что Ция будет жить именно здесь, среди такой красоты.

— Мне очень жаль, Уча, что я буду жить в райском саду, а ты должен задыхаться среди ядовитых болот.

— Я уже привык... А знаешь, сделаем так: в одно воскресенье ты будешь ко мне приезжать, а в другое — я к тебе. Ну что, здорово я придумал?

— Здорово, Уча.

— Вот и отлично, Ция.

— Время пролетит так быстро, мы даже оглянуться не успеем.

— Я тогда тоже так говорила, а потом каждый день мне годом казался.

— Да и мне тоже, — сказал Уча и тут же перевел разговор на другое. — Знаешь, Ция, мне новый экскаватор дают.

— Это такая машина, да? — остановилась у ступенек Ция.

— Машина. Ее ковш сразу вынимает двести лопат грунта из канала и сбрасывает на дамбу.

— Не машина, а чудовище какое-то этот твой экскаватор! — воскликнула Ция.

— До сих пор у нас иностранные экскаваторы работали. А теперь и наши заводы стали их выпускать. Вот как раз теперь такой экскаватор на «Колхидстрое» и дают мне.

— Чем же ты заслужил это?

— Понятия не имею.

— А кто же знает?

— Начальство, наверное.

— А что начальники твои говорят? За что тебе честь такая?

— Не знаю, чем я ее заслужил за такой короткий срок! Я ведь на старом английском экскаваторе работаю, на «Пристмане». Мне за другое новый экскаватор дают.

— За что же все-таки?

— За то, что родители за меня дочь свою не отдали, вот за что.

— Это почему же?

— А потому, что больше всех я тороплюсь эти самые болота осушить.

— Это все правильно, Уча, но неужели ты так и сказал начальству, что невесту за тебя не отдают?

— А что я еще мог сказать?

— Неужели так и сказал?

— Так и сказал.

— И ты вправду торопился осушать? Ни за что не поверю, — лукаво улыбнулась Ция.

Луна светила ей прямо в лицо, и Уча отчетливо видел ее глаза, такие родные, такие чистые, открытые глаза, непохожие на другие и... любимые.

— Я не только тогда торопился, я и сейчас еще тороплюсь. И даже больше, чем раньше, — поправил ее Уча.

— Это правда, Уча? — Ция быстро склонилась к Уче и поцеловала его.

Уча не отпустил ее. Так же как и на берегу моря, он крепко обхватил руками ее плечи и крепко прижал к себе. Ция сама подставила губы.

Спустя некоторое время, когда они оторвались друг от друга, Ция со страхом сказала:

— Что ты наделал, Уча. Лонгиноз Ломджария, наверное, заметит.

— Ну и пусть замечает, — сказал Уча. — Ты лучше волосы поправь.

— Да волосы не беда. Что мне с губами делать? Они у меня очень красные, да?

— Очень.

— Ты чуть не задушил меня.

— Может, ты не хотела?

— Хотела, очень даже хотела, — поправила волосы Ция. — Давай подождем чуть-чуть. Надо дух перевести. Ты меня так долго целовал.

— Долго? Я тебя еще раз поцелую.

— Только не сейчас...

— А когда же?

— Когда ты закончишь прокладку канала. Ты же сможешь новым экскаватором вынимать еще больше земли?

— Да я в день две нормы буду давать!

— Что это за экскаватор? — удивилась Ция. — Как он может две нормы за день вырабатывать?!

— При чем здесь экскаватор? Это я буду давать две нормы за день, чтобы...

— Не говори ничего больше, ладно? Сама знаю, почему ты будешь в день две нормы давать! Вот увидишь, и я от тебя не отстану, Уча.

В здании управления Лонгинозу не хватало комнат для всех своих сотрудников, и поэтому часть из них помещалась на втором этаже барака опытной станции. Здесь же был и кабинет Ломджария. Мотоцикл всегда стоял у входа, и стоило начальнику управления вызвать Ломджария по телефону, как он почти в ту же минуту входил в его приемную. Но здесь была его святая святых, и здесь он сам был себе хозяином, чем немало гордился.

В городе Ломджария был нарасхват, всем он был нужен и по всякому делу. «Ломджария сделает» — эта фраза переходила из уст в уста, и Лонгинозу нравилось ощущать себя нужным всем.

Была у Лонгиноза еще одна странность. Разговаривая по телефону, он всегда басил. Если кто-нибудь заходил к нему во время телефонного разговора, лицо его принимало многозначительно-загадочное выражение, и он, прикрыв рукой микрофон, сообщал посетителю, что говорит с начальником управления, или поднимал палец вверх, а это означало, что на проводе совсем уже высокое начальство. Он любил напускать на себя важность и басил, чтобы придать своему голосу солидность и строгость.