Но бык оказался не только хорошим производителем, но и редкого ума. Было такое впечатление, что он как человек всё понял.

Когда его развязали, Буян встал не сразу, а только когда с ним «побеседовал» Прохор. В конце концов он встал. Очень жалобно помычал, как бы жалуясь и покорно пошел за своим спасителем.

Я всё это время наблюдал эту картину со стороны. Прохор скоро вышел из коровника и довольно доложил мне.

— Он, барин почти успокоился, лежит спокойно в стойле.

— У тебя хлеб для него есть? — вопрос явно был неуместен. Мне даже показалось, что Прохор на него обиделся.

— А как же, барин, у меня завсегда пара-тройка краюх в запасе есть. Я лучше сам не доем, а бычка или коровку угощу. Они, барин, знаешь какие благодарные.

— Пошли к Буяну сходим, только дай мне краюху.

Бык как будто понял зачем я пришел, встал и потянулся ко мне. Когда краюха была съедена он начал лизать мне руки и тихонько жалобно мычать. Как бы жалуясь.

— Вот, барин, видишь, какой он ласковый и умный, — довольный Прохор сиял как луна.

— Вижу, — засмеялся я. — У тебя чистая целая рубаха есть?

— Я, барин, сейчас эту зашью и постираю. А пока зипун сверху надену.

— Пойдем со мной.

Пока Прохор со специалистом занимались с Буяном, бурмистр Василий и сыровар Емельян всё мне рассказали.

Прохор был круглой сиротой, лет с десяти жил со своей старой бабушкой. А когда и она умерла остался на белом свет один как перст. Был он добрым и не унывающим, долго грустить не умел и на деревне его почти все считали не в себе.

Тем более, что у него была в жизни только одна радость и забота, уход за животными. Любил он всех животных и домашних и диких, со всеми находил общий язык, но главной его любовью были быки и коровы.

Когда Прохор остался один, то через какое-то время даже перестал ходить домой, а все время проводил на коровнике. Своего хозяйства у него не было, он даже не просил дать ему землю и оброк за него решили платить всем миром.

То, что потомство Буяна более продуктивное, заметил именно Прохор и вообще когда он вырос, а сейчас ему было ровно двадцать, то заметили насколько ценными бывают его советы и как он хорошо разбирается в скотине.

Выйдя из коровника, я спросил у Василия:

— Ты на дорожку мне баню обещал. Она готова?

— Рано еще, барин. Надо протопить как положено.

— А вода там горячая есть?

— Вода горячая у нас всегда есть, без неё никак. Сколько всего мыть надо.

— Отправь Прохора в усадьбу, пусть помоется и переоденется. Архип, — исполнительный камердинер был тут как тут. — Езжай с ним, проследи, чтобы все исполнили, да не обижали.

Моему распоряжению Прохор удивился, но молча подчинился. Когда они удалились, я спросил:

— Честно отвечать, задницами не крутить. Как у него с головой?

Первым ответил Емельян, предварительно перекрестившись и поклонившись в пояс.

— Хорошо у него все с головой, добрый очень и руки золотые, а глаз какой. Вот его за это и обговаривают, те кого зависть гложет, — бурмистр не добавил ни слова, только что-то пробурчал и закивал головой, соглашаясь.

Мой учитель снайперской стрельбы всё это время был рядом со мной и молча зорко наблюдал за происходящим. Я подметил, что он очень наблюдательный и его суждения о людях очень правильные.

— А вы, Иван Васильевич, что скажите?

— Ума у него, ваша светлость, поболее чем у многих будет. Особенно у тех, кто его дурачком и малохольным числит.

— Согласен с вами, сударь, целиком и полностью. А теперь вот у меня какой вопрос. Кто будет в деревне старостой? — я знал, что у князей Новосильских давно было заведено играть в сельскую демократию и старост они назначали только из тех, кого предлагали сами крестьяне. И обычно для этого собирался сельский сход.

Но сейчас сход было не собрать, большая часть моих мужиков была в отлучках на промыслах, а толпа наблюдателей была почти из соседских крестьян.

— Тут, барин, и думать не надо, — сразу же решительно заявил бурмистр и показал на сыровара, — только Емельян Матвеич. А ежели я не прав окажусь, то пусть, пока вас не будет, Анна Андреевна прикажет меня пороть каждый день.

Я рассмеялся, предложение мне понравилось, особенно про ежедневную порку.

— Хорошо, будь по-твоему. А ежели есть желание, так я напишу и Анна Андреевна десятка два-три плетей и так будет тебе выписывать.

Часа через два, походив по деревне с бурмистром и новым старостой, я спросил: