— Пилов! Оставить трех казаков и сам останься, остальных за дверь. Оцепить дворец. Никого не пускать, десятникам начать дознание у выживших, если такие есть! Отправить вестового в Центр переподготовки. Прочесать всю округу, — я пристально посмотрел на людей в комнате и, добавив металла в голос, выкрикнул. — Исполнять!!!

— Я не спасу ее, Ваше Величество! Марфа Шувалова вначале выстрелила в Иоанну Ивановну, видимо, целилась в живот, но попала в место печени, а после еще вонзила кинжал в грудь. То, что она еще дышит, это чудо, — сказал Кашин и из его глаз, казалось, всегда выражающих цинизм и рациональный подход, проступили слезы.

— Доктор! Сделай чудо! — взмолился я. — Графом сделаю, деньгами засыплю!

— Я не кудесник, Ваше Величество! — ответил Кашин и развел руками.

— Хрс, спаси, хрс, дите! — прохрипела, вдруг, Иоанна и обмякла.

— Режь! — жестко и настойчиво сказал я.

— Простите, Ваше Величество? — Иван Антонович не понял, чего от него хотят.

— Кесарево сечение! — сказал я и стал разрезать одежду на Иоанне.

— Не смей! Медикус спаси ее! — кричал Иван Шевич.

— Пилов! Угомони его! — взревел я.

Вот только я собрал свою солю в кулак, как опять Шевич начинает истерику и расшатывает мои эмоции.

Что сделал Кондратий Пилов, я не видел, но Шевич больше не проронил ни слова.

— Хмельное вино есть? — спросил я у Кашина.

— Спиритус, Ваше Величество! — ответил Иван Антонович, доставая платок из сюртука.

— Без титула! — сказал я, заканчивая оголять живот любимой.

Роды уже начались и сейчас ребенок просто погибнет, как и его мать. Да, этой операцией я, скорее всего, усложню состояние и Иоанне, но, если не сделать Кесарево, то безальтернативно умрут оба и мать и ребенок. Я все еще надеялся, что Иоанна выживет, не обращая внимания, что ее грудь больше не подымается при дыхании.

Кашин куда-то убежал, но быстро вернулся, на ходу поливая себе на руки жидкостью из бутыля. Как проводить операцию ни я, не доктор не знал, но где примерно делать надрез было понятно. Мой нож так и не побывал в бою и его заточка может и уступала хорошему скальпелю, но не сильно.

Горизонтальный разрез чуть выше лобка, потом помогаю Кашину раздвинуть мышцы и отодвинуть мочевой пузырь. Разрез на матке.

— Вот, Ваше Величество! Ваш сын! — торжественно произнес Иван Антонович, извлекая из живота маленький, темно зеленый комочек.

— Хлоп! — Кашин легонько ударил новорожденного по попе.

— Хма-а-а! — зазвучал звонкий голосок мальчика.

Пока я умилялся и смахивал проступающие слезы, доктор перерезал пуповину и завязал ее в узел.

— А теперь, доктор, зашивайте и приводите в чувства мою жену! — проскрипел я, не узнавая свой голос.

— Прошу меня простить, Ваше Величество, спешить уже ни к чему, ее не оживить, — сказал Кашин, унося ребенка.

Мир померк…

Эпилог

В семь часов утра залп, данный из Петропавловской крепости возвестил о наступлении мизансцены под названием «Погребальное шествие». По этому сигналу вдоль последнего пути несли Божиею поспешествующую милостию, Елизаветы Первой, Императрицы и Самодержицы Всероссийской, Московской, Киевской, Владимирской, Новгородской, Царицы Казанской, Царицы Астраханской, Царицы Сибирской, Государыни Псковской, Великой княгини Смоленской и прочая и прочая…

Государыня «проходила» через коридор, выстроенный из двух тысяч солдат и офицеров, большинство из которых уже были с наградами за свои ратные подвиги. Все военные стояли с факелами. Царица шествовала на обитых черным бархатом санях, которые тянули восемь неаполитанских лошадей цугом в длинных черных бархатных попонах. Перед санями несли пять мечей и четыре короны, скипетр и державу [описание погребения Елизаветы Петровны из РИ].

Следом шел я с Екатериной Алексеевной. Я не замечал ни свою все еще жену, ни сотню кавалергардов, что были по сторонам от меня, ни то, что эти всадники были с золотыми протазанами. Мне было все равно, на то, что солдаты уклоняли знамена и отдавали честь. Я слышал только музыку. Ту, Великую музыку, что я так бессовестно украл. Исполнялся реквием, неумело, с фальшивыми нотками, но он все равно брал за душу и нещадно терзал ее, потом пели и играли «Аве Мария», естественно на русский лад, без латинства.

Я шел и слезы, которые, казалось, уже должны были иссушить мои железы после смерти Иоанны, текли по щекам, превращая меня в скорбящего племянника. Невдомёк многим, но не всем окружающим, что это слезы по другому человеку. Той, оплакивать которую я могу только здесь, но не рядом с ней. Долг! Жертва на алтаре власти! Иоанну должны отпевать в Ропше и это происходит без меня. Но я буду на похоронах, я должен в последний раз насладится ее красотой, должен!

*………*………*

— Генерал-поручик, Вам туда нельзя! — узнавший Ивана Бранковича Шевича бригадир Кряжин заслонил путь сербу.