Он знал, что бывает особенно нехорош, когда улыбался медленной, блудливой улыбкой и так же медленно, страшно бесстыдно раздевался. Запас оскалов у него был неисчерпаем, все — острые, бритвенные. Лишь с Выпь он мог позволить себе обычную улыбку. Почти мягкую. Глазами и легким изгибом губ, без обнаженных зубов.

***

С диагнозом, выставленным торопливым Дятлом — аутист, олигофрен и вообще дебил — Волоха был категорически не согласен. Старпома отличала спешная и резкая манера высказываний, из классической неразборчивой подборки — сказал-подумал.

Выпь был... очень себе на уме. Ход его мыслей угадать было невозможно. Неизменно спокойный, он выслушивал все, что ему говорили и поступал по-своему. Как понял Иванов, у Второго была своя — вмененная воспитателями или врожденная — система координат, в соответствии с которой парень жил. Сам для себя решал, что хорошо, а что плохо.

Пожалуй, из него бы получился отличный капитан, но к себе его русый брать не рискнул бы. Он был очевидно не командным игроком. Как и вся раса Вторых, впрочем.

***

— Это здесь, — в один голос сказали Волоха и Второй.

Корабелла висела, застыв в темной камеди Лута, как в объеме стеклянного облака. Все округ молчало, до обитаемых Хомов теперь не домахнуться было; далеко забрались, высоко и глубоко.

Команда сгрудилась у борта, жадно вглядываясь в немую тьму.

— Ни Лута не вижу, — в сердцах плюнул Дятел, нетерпеливо пихая в спину капитана. — Дальше что, гаджо?

— Ждем, — лаконично отозвался русый.

— Воля твоя, Лешак, — цыган повел звериным глазом на Второго, — но я бы потряс мальца на предмет Алисы...

Волоха выразительно отмолчался.

Ждали, вполголоса переговаривались, вполглаза переглядывались, даже Еремия чуть подрагивала от нетерпения, словно гончая на свежий след.

Без ворот, однако, пройти в гармошку никак нельзя было. Оловянные на совесть рукав Оскуро заштопали, прежде чему залечь в фракталы Эфората.

Юга украдкой тер мокрый лоб.

— Голова болит? — не оборачиваясь, спросил капитан.

— Ну что вы, — немедленно отдернул руку облюдок, — для вас я здоров и открыт семь дней в неделю, без выходных...

— С перерывами на отсос, да, — хмуро поддержал и показал Дятел.

Ожидание его всегда томило.

— Вон оно, — первым заприметил движение Выпь.

Он стоял, положив локти на борт, и все глядел вниз, словно точно знал, с какой стороны ждать гостей.

Впрочем, по чести сказать, гостями здесь были они.

Снизу поднималось, всплывало нечто, обликом схожее с раздутым огнем бумажным фонариком, стаи которых отпускали в ночные небеса Хома Катона. «Фонарик» приблизился, и оказался клубом из перевитых, червеобразных прозрачных тел, изнутри однообразно тлеющих апельсиново-рыжим. Клуб расплылся под корабеллой, распустился пряжей в воде, и Еремию обошла сперва одна оранжевая нить, затем другая.

Дятел потянулся к оружию, но Волоха поднял руку. Остальные смотрели, рефлекторно прижавшись к флагу, как все быстрее и плотнее укутывает Еремию медью сияющий кокон. Вблизи сегментированные черным нити оказались даже с зачаточными ножками, а когда кокон закрылся, рыжий свет померк. Глостеры погасли, будто кто-то одним вдохом выпил из них свет.

Но прежде, чем кто додумался осветить стеснившееся пространство сигнальной ракетой, вспыхнули округлые, неверные пятна. Лимонно-бледные, стекольчатые. Источником их оказались выпроставшиеся из слипшейся массы кокона безликие твари — каждая как свешанное вниз головой человеческое тулово, безрукое, безликое, белое словно тесто, при редких ломких волосах. Эти тела и светились, точно жировые плошки.

— Ах ты, е...— захлебнулся свистящим изумлением Дятел и был предусмотрительно заткнут капитаном.

— Кто это? — мертвым голосом спросила Медяна.

Ответил почему-то Юга.

— Спутанницы, — сказал, голос его был как холодный бархат.

— Откуда знаешь? — ревниво прицепился старпом.

— Помню...

Медяна поняла, что ни за что на него не взглянет.

Корабелла двигалась не своей волей. Ее несли, осторожно, но быстро, без качения и лишних треволнений. Пассажирам оставалось лишь маяться ожиданием, томительным до одури.

— Дальше будет Оранжевый Король,— так же холодно сообщил Третий.

— Юрка, что ли? — изумился Мусин.

— Хрен в пальто, — предположил Дятел.

Юга же повторять не стал. Сказал и как отрубило, вновь ушел в несвойственное ему глубокомолчание.

— Приехали, — сквозь зубы прокомментировал Волоха, когда спутанницы медленно распустили кокон и уплыли прочь, вновь спаявшись в один пульсирующий ком.

Как слипшиеся макароны, успела еще сравнить голодная Медяна.