Через неделю его вызвали снова. Провели в комнату, перегороженную сеткой. За сеткой сутулился Барри. Глаза у Барри воспаленные. Щеки запалые, будто это он оказался за решеткой, а не Эндрю. Барри принес шоколад, фрукты, сказал в тревоге:

— Почему тебя держат — ума не приложу. Они точно знают, что ты ни при чем... Скажи им, что тебе нет шестнадцати. Или я скажу — хочешь?

— Ни в коем случае! — вырвалось у Андрейки.

— Не будь ребенком, Эндрю! Ты же из России, ты что, не знаешь, что с полицией лучше не ...

— Барри! — перебил Андрейка, — кто мне мешает сказать это в тот самый день, когда мне исполнится шестнадцать? Тогда я сам себе хозяин!.. Осталось месяц... чуть меньше! Не сердись, Барри!

— Эндрю! — И шепотом: — Ты поиграл с законом. Это опасно. Пусть тебя заберут предки, ты тут же приедешь ко мне. Ты не будешь с предками ни часу...

— Менять тюрьму на Мак Кея?! — вырвалось у Андрейки. — Извини. Я подожду здесь!..

Барри обхватил лицо руками. Долго молчал. Наконец произнес:

— Эндрю! Кэрен умоляет тебя: уходи! Она просто убита. Хочешь, Кэрен сама приедет?

Андрейка ответил не сразу. Голос его звучал глухо:

— Я люблю твою Кэрен. Но ... буду сидеть!

Андрейку выпустили из тюрьмы «Мельницы на Дону» через три дня. Правда, у него взяли отпечатки пальцев и подписку о невыезде. Объявили, что дело не закрыто и что ему еще придется давать объяснения. В лучшем случае — как свидетелю...

Андрейка особенно болезненно воспринял процедуру отпечатки пальцев. Не сам он прикладывал пальцы к бумаге, а офицер притискивал его пальцы к влажной подушечке, а затем к белому листу. Да еще с такой силой, словно в камеру заталкивал.

«Завели дело, как на подозрительного! Барри предупреждал!» Эта мысль холодила.

Старательно отмывая измазанные тушью пальцы, он спросил дежурного офицера, какой сегодня день. Услышав ответ, Андрейка произнес в сердцах фразу, которую офицер никак не мог постичь. Даже после того, как ему растолковали.

— И отсюда в шею!.. Какое-то проклятье!

Погревшись на холодном солнце, Андрейка отправился в «музыкальный ящик». Других ночлежек в Торонто он не знал. Может быть, обойдется. Не будут бить...

И действительно, обошлось. Те же ребята стояли у дверей, поодаль друг от друга, и курили свои травки.

— Та–та! — сказал один из них, — бывший вонючка–панк. А ныне? Нью вейв.

— Нью вейв. — ответил Андрейка небрежно.

— Та–та! Ползи на третий этаж. Все лопухи там... — Он взял камешек и зашвырнул в окно на третьем этаже.

Квартира на третьем этаже была полутемной. Часть стекол выбили. Их заменили картонками. Андрейке показали на какой-то матрас, лежавший на полу.

Музыка была терпимой. Не ревела, как корова, которую забыли подоить. А вскоре вообще сменилась знаменитой песней «Тигриный глаз»: «Могло быть хуже. Любое поражение сменит удача. Главное, не отчаяться...»

— Хорошо поет, где сядет, — вырвалось у Андрейки по-русски, и вдруг в полумраке засмеялись.

— Вы откуда? — спросил небритый парень в женской кофте, который лежал поодаль. Скорее даже не лежал, а возлежал. Как римский патриций. Глазищи у парня, как у совы. Неподвижные.

Андрейка сделал вид, что не расслышал. Опять спросы–расспросы?!

— Свобода — это одиночество, — продолжал небритый патриций как бы про себя. — Многие ищут такой свободы. И вы? — Он повернулся к незнакомому. — Нашли, что искали?

— О да! — со злостью вырвалось у Андрейки. — Двинулся по своей сетке. Под самыми облаками...

— Если нашли, тогда все в порядке, — не сразу продолжил патриций, уловив перемену в тоне соседа. — Не отчаивайтесь! Бывает хуже. На вашем матрасе спала молодая девушка по имени Кэрен. Она избрала свободу лежать в могиле.

— Что?! — Андрейка вскочил с матраса.

Совиные глаза соседа сделались еще шире.

— То ли несчастная любовь! То ли, как меня, родители задавили!

— Вы с ума сошли?! Я ее знал! Хорошо знал! Лучше ее не было!.. Ее родители зубные врачи в Квебеке. Не гангстеры! Не злодеи!

— При чем тут гангстеры! Злодеи! — Совиные глаза стали осмысленными. — Стреляются главным образом дети из интеллигентных семей. Скажем, в НАСА или в профессорских семьях это просто эпидемия... Почему? Странный вопрос. Бабочка рвется из кокона, подростки — от опеки родителей. А в интеллигентных семьях кокон завернут плотнее. В несколько рядов. Чем сильнее опека, тем решительней протест. Глубже отчаяние... Вы куда уходите? Не хотите спать на матрасе Кэрен? Поменяемся местами. Ложитесь на мой...