— Не твоё дело, — я прищуриваюсь, глядя на него, — Русский.

Он убирает свою руку от моей.

— Предполагаю, для тебя это больная тема, что даже твой собственный отец не спас тебя. Человечность тьмы может быть ужасно трудной для восприятия.

Откуда он всё знает?

— Мой отец был деловым человеком. — Я вздёргиваю подбородок. — Я не какая-то светская девица, Русский. Я не нуждаюсь в спасении. В конце концов, темнота — это то, что делает людей такими как ты и я, не так ли?

— Так и есть. — Он достаёт из кармана пиджака сигару и закуривает её. — Я нахожу темноту, — он делает длинную затяжку, — довольно возбуждающей.

— А что насчёт твоего отца, Ронан? Как он умер? — если он хочет ткнуть меня в больное место, то я ткну его.

В его глазах появляется лёгкий огонёк, как будто чиркают спичкой, и едва заметная улыбка изгибает его губы.

— Он был зверски убит. — Его палец проводит по шее, имитируя порез ножом. — Ему перерезали горло от уха до уха.

Я делаю глоток вина, внимательно наблюдая за ним.

— Очень надеюсь, что ты нашёл человека, который это сделал.

— Ох… Нашёл. — Он берёт нож со стола, проводит пальцами по его лезвию. — Дело в том, что властью, Камилла, могут управлять только очень плохие люди, а мой отец только думал, что он плохой человек. У него было слишком много… — он вонзает нож в стол, и я подпрыгиваю, — сердца.

— Ты убил его? — я выдыхаю, удивлённая волной жалости, которая захлёстывает меня. Мой отец был плохим во всех смыслах этого слова, но я любила его, уважала. Мир Ронана сводится к противостоянию силы и слабости. Сильные против бессильных. Я в восторге от этого, но в каком-то смысле это трагично.

— Это был просто бизнес. — Садистская ухмылка расползается по его губам, и я вижу, что для него это именно так. Он изучает меня, эти холодные голубые глаза сверлят меня насквозь, как будто хотят разорвать на части кусочек за кусочком. — Такие люди, как мы с тобой, восстают из пепла, — произносит он. — Именно когда человек находится в самом низу, он находит в себе стремление стать великим, не так ли?

— Мой отец часто говорил, что человек должен упасть лицом в грязь, прежде чем по-настоящему найти себя. Он либо будет лежать там, либо найдёт волю, подобно которой он никогда не знал. — Я знаю по собственному опыту, насколько верно это утверждение. — Но я не могу себе представить, что ты когда-либо был в грязи, Русский.

Он вновь затягивается сигарой.

— Я действительно пришёл с очень скромных начал. Но не ты.

Я бросаю взгляд на его дорогой костюм. Я знаю, что он делает — он хочет что-то узнать обо мне, потому что знание — это сила. Я хочу закрыть эту тему, но мне также нужно узнать о нём побольше, поэтому я предлагаю предварительную сделку. Вдыхая, пока его глаза держат меня в плену, я приподнимаю губы.

— Не-а. Наркота и кровь хорошо оплачиваются. Мой отец управлял всем этим, он начал ещё в те времена, когда кокаин даже не касался американской земли. — Я пожимаю плечами и провожу пальцем по донышку своего бокала с вином.

— Как бы он гордился, узнав, что его дочь руководит картелем Хуареса, а не его единственный оставшийся в живых сын.

— У Габриэля не хватило духу сделать то, что нужно было сделать в те дни, — осторожно говорю я.

— Похоже, у него всё ещё не хватает духу.

— Возможно. — Я бросаю взгляд на Ронана. — Или, возможно, ты его недооцениваешь.

— Ну же, Камилла. — Понимающая улыбка появляется на его губах, когда он поднимает сигару.

— Габриэль такой и есть… временами он эксцентричен.

— Я не хочу говорить о твоём брате или моём картеле, — говорит он. — Только о тебе.

Я вздыхаю и постукиваю ногтем по столешнице.

— Что бы ты хотел знать обо мне? — спрашиваю я сквозь стиснутые зубы, моё терпение быстро иссякает.

— Почему огонь?

Я прищуриваю глаза.

— А почему бы и нет?

— Я не пропустил мимо ушей, когда ты сказала, что в этом есть что-то священное, Красивая. И я плохо переношу ложь.

— Я не лгала, — отвечаю я. Ронан приподнимает бровь. Ожидает.

Глубоко вздохнув, я на мгновение наклоняю голову вперёд и позволяю воспоминаниям, которые я стараюсь держать похороненными, всплыть на поверхность.

— В первый раз, когда меня схватили враги моего отца, — говорю я, — мне было четырнадцать. Невинная. Наивная. И ты прав, он пришёл не за мной. Они насиловали меня, пытали и сжигали… — я саркастически улыбаюсь. — Это что-то сотворило со мной. Уничтожило меня, но, как ты говоришь, я восстала из пепла более сильной, очищенной, если хочешь. Мне не нужно было, чтобы мой отец спасал меня. Я сбежала и сожгла тот дом дотла вместе с моими похитителями внутри, так что да, он могущественный и священный.