Законы каторги

Как и всякое человеческое общежитие, каторга не может обойтись без своих законов.

– Удивительное дело!
– заметил я как-то в беседе с одним "интеллигентным" сахалинским служащим.
– Каторга так горячо восстает против смертной казни и телесных наказаний. Так возмущается. А в своем обиходе признает только две меры: телесные наказания и смертную казнь!

Собеседник даже подпрыгнул на месте. Обрадовался, словно я его рублем подарил.

– Вот, вот! Вы это напишите, непременно напишите. Пусть знают, как с ними гуманничать! Если они сами для себя ничего другого не признают...

Я невольно улыбнулся.

– Неужели вы хотите, чтоб мы были не лучше каторжников?

Бедняга посмотрел на меня изумленно, растерялся и только нашелся ответить:

– Это... это с вашей стороны игра словами... Это - парадокс!

Общество считает их своими врагами, ссылает. И они считают своими врагами все общество. A la guerre, comme a la guerre.

Каторге нет никакого дела до преступлений, совершаемых каторжанами против "чалдонов". Самое зверское преступление не вызовет ничьего осуждения. Раз человек убьет кого не из-за денег, каторга отнесется к этому как к "баловству".

– Ишь, черт, пришил ни за понюх табаку.

Но скажет это добродушно. Насчет убийства человека "с воли" у каторги есть даже поговорка, что чалдона убить - только "в среду, пятницу молока не есть". Законы каторги предусматривают только преступления, совершаемые каторжанами против каторжан.

Сначала рассмотрим законы, определяющие обязанности каторжан. Их немного, всего два. Если в камере, в "номере" тюрьмы кому-нибудь предстоит наказание плетьми, вся камера делает складчину "на палача", чтобы не люто драл. Кто жертвует копейку, кто две, кто три, глядя по состоянию. Но всякий, у кого есть за душой хоть грош, обязан его пожертвовать. Это - закон, от которого отступлений нет.

Иначе палач, при его истинной виртуозности, может плетью и искалечить и задрать даже человека насмерть. При таких смотрителях, как упоминавшийся мною Фельдман, любивших драть, тюрьма прямо разорялась на взятки палачам, а палачи благодушествовали и пьянствовали.

Вторая обязанность всякого каторжанина - помогать беглым. Тюрьма прячет беглых с опасностью для себя. При мне в бане Рыковской тюрьмы был пойман скрывшийся там бежавший из Рыковской же тюрьмы важный арестант. Тюрьма носила ему туда есть. Как бы беден и голоден ни был каторжанин, он отдаст последний кусок хлеба беглому. Это тоже закон каторги. Только этим и можно объяснить, например, такой странный факт: гроза и ужас всего Сахалина Широколобов, бежавший из Александровской тюрьмы, всю зиму прожил в Рыковской. Каторга укрывала и кормила его, рискуя своей шкурой и делясь последним.

Несоблюдение этих двух священных обязанностей каторжанина наказывается общим презрением. А общее презрение на Сахалине выражается общими побоями. Такой человек - "хам", бить его ежечасно можно и должно.

Гражданский кодекс каторги прост и краток. Каторга предоставляет своим членам заключать между собой какие угодно договоры. И требует только одно: свято соблюдать заключенный договор. Как бы возмутителен этот договор ни был, каторге дела нет.

– Сам лез!

И так как "отцы", "майданщики" и "хозяева", - все это народ, который платит каторге, то каторга всегда на их стороне, и если должник не платит, отнимает у него последнее и еще "наливает ему, как богатому". Этим и держится кредит в их мире. Часто человек, взявший "под пашню", то есть продавший свой паек хлеба за полгода, за год вперед, с голода нарочно совершает преступление, чтобы его посадили в карцер или одиночку: там-то уж никто не отнимет у него за долг его куска хлеба! Таково происхождение многих преступлений и проступков среди каторжан, особенно проступков мелких: например, "ничем необъяснимых" дерзостей начальству. Но если, вместо того, чтобы посадить в карцер, только наказывают розгами, - тогда приходится совершить преступление покрупнее, чтобы попасть в "последственную" одиночку и поесть. Чтобы избавиться совсем от непосильных долгов, есть только один способ - бежать. Бега - единственное спасение, единственная возможность "переменить участь". И каторга относится к бегам с величайшей симпатией и почтением. Раз человек бежал из тюрьмы, - все обязательства и долги иду на смарку, без права возобновления! Часто человек, запутавшийся в долгах, бежит без всякой надежды выйти на волю. Проплутав недели две, полуумирающий от голода, изодранный в кровь в колючей тайге, иззябший, в рубище, он возвращается в ту же тюрьму, откуда ушел. Получает прибавление срока, "наградные" и собственным телом расплачивается за сделанные долги. Но зато все долги уж смараны, и он снова кредитоспособный человек. Вот происхождение многих сахалинских "бегов", ставящих прямо в тупик тюремную администрацию:

– Да чем же, на что надеясь, они бегают?

Уголовное законодательство каторги так же просто и кратко.

"Кража", такого преступления каторга не знает. На языке каторги "преступлением" называется только убийство. И если, положим, человек, осужденный за вооруженную кражу, говорит вам:

– Никакого преступления я не совершал!

Это вовсе не означает "упорного запирательства". Просто вы говорите на двух разных языках: он никого не убил, значит, "преступления" не было. И вы очень часто услышите на Сахалине:

– За разбой без преступления.

– За грабеж без преступления.

– За нападение вооруженной шайкой без преступления.

Кража не считается ничем. Там, где беззакония творят все, беззаконие становится законом. В случае кражи каторга предоставляет обкраденному самому разобраться с вором или нанять людей, которые бы вора избили. Но если вор начинает уж красть у всех поголовно, тогда тюрьма учит его для острастки вся: Но все подобные дела должны оканчиваться в тюрьме и самосудом. Начальства каторга не признает. И всякая жалоба по начальству, - прав человек или виноват, безразлично, - оканчивается для жалобщика или доносчика жесточайшим избиением всей тюрьмой. В этом ни разноречия, ни отступления не бывает. Бьют все: одни из мести, другие - по злобе, третьи - "для порядка", четвертые - от нечего делать: надо же чем-нибудь развлекаться. Некоторые "из прилики": не будешь такого бить, скажут: "Сам, должно быть, такой же!"