"Солнце низенько,

Вечер близенько"

И любят за ее разудалый припев, которые поется лихо, с присвистом, гиканьем, постукиванием в ложки "дисциплинарных" из бывших полковых песенников, с ругательными вскрикиваниями слушателей.

Почти всякий каторжанин знает, и чаще прочих поется очень милая песня:

"Вечерком красна девица

На прудок за стадом шла.

Черноброва, круглолица

Так гусей домой гнала:

П р и п е в.

Тяга, тяга, тяга, -

Вы, гуськи мои, домой!

Мне одной любви довольно,

Чтобы век счастливой быть,

Но сердечку очень больно

Поневоле в свете жить.

П р и п е в.

Не ищи меня, богатый,

Коль не мил моей душе!

Что мне, что твои палаты?

С милым рай и в шалаше"...

Или последний куплет варьируется так:

"Вместо старого, седого,

Буду милого любить.

Ведь сердечку очень больно

Через злато слезы лить!"...

Песня тоже нравится из-за припева. И помню одного паренька, - он попался за какой-то глупый грабеж, - как он пел это "тяга, тяга, тяга, тяга!" Всем существом своим пел. Раскраснелся весь, глаза горят, на лице "полное удовольствие": словно и впрямь видит знакомую, родную картину.

Очень принято и тоже чаще других поется сентиментальная песня:

Звездочка моя ночная,

Зачем до полночи горишь?

Король, король, о чем вздыхаешь,

Со страхом речи говоришь?

"Красавица моя драгая,

Да полюби-ка ты меня;

Со сбруей, сбруей золотой

Дарю тебе коня".

– Не надо мне твоей златницы,

Не нужен мне твой добрый конь.
–

Отдай, отдай коня царице,

Жене прелестной дорогой.

А мне, мне, красной ты девице,

Верни души моей покой...

Король, с женою расставаясь,

Детей к благословенью звал:

"Прощай, жена, прощайте, дети!
–

Едва от слез он им сказал.
–

Живите в дружеском совете,

Как Сам Господь вам указал,

Не мстите злом за зло в ответе,

Платите добротой!" сказал...

Эта сентиментальная песня про короля, кинувшего свое королевство из-за любимой девушки, поется с большим чувством.

Но все эти песни поются только молодой каторгой, - и вызывают негодование стариков:

– Ишь, черти! Чему обрадовались!

Особенно, помнится, разбесила одного старика песня про девицу, которая "гусей домой гнала". Припев "тяга, тяга" приводил его прямо в остервенение.

– Начальству жалиться буду! Покоя не даете, черти!
– орал он. А это угроза на каторге не обычная.

– Да почему ж тебе, дедушка, так эта песня досадила?
– спрашиваю.

– А то, что не к чему ее играть.

И, помолчав, добавил:

– Бередит. Тфу!

Бог весть, какие воспоминания бередили в душе старого бродяги эти знакомые слова: "тяга, тяга"[42].

Из специально тюремных песен из Сибири на Сахалин пришли немногие. Если в тюрьме есть 5 - 6 старых "еще сибирских" бродяг, они под вечерок сойдутся, поговорят о "привольном сибирском житье":

"Сибирь-матушка благая, земля там злая, а народ бешеный!"

И затянут под наплывом нахлынувших воспоминаний любимую бродяжескую: "Милосердные наши батюшки", - я приводил эту песню в статье: "Каторжный театр". Поют, и вспоминается им свобода, беспредельная тайга, "саватейки", бешеный, но добрый сибирский народ. А сахалинская каторга, не знающая ни Сибири, ни ее отношений к каторге, смеется над ними, над их воспоминаниями, над их песней.

– Нешто это возможно, чтоб чалдон (по-нашему обыватель) был к варнаку добрый! Ни в жисть не поверю!
– говорил мне один, - да и не один, - "сахалинец".