Тем, у кого мужья на юге Сахалина, приходится целую зиму, - студеную, жестокую сахалинскую зиму, - до первого весеннего рейса жить в посту Александровском на казенном "пайке", которого еле-еле хватает, чтобы не умереть только с голода.

– А одеться, а обуться нужно? А детишек обуть, одеть?

– Как же живут?

– Да так и живут!

Те, кого вы спрашиваете, только машут рукой.

На посту Александровском я проезжал мимо складов. Смотрю, - куча баб, и начальник тюрьмы пайки им раздает.

– Что за народ?

– Добровольно следующие. Завтра на "Байкале" в Корсаковск к мужьям идут.

– Когда же их привезли?

– Привезли-то еще в прошлом году в ноябре. Да тогда уж пароходного сообщения с Корсаковским не было. Вот и оставили их зимовать до первого весеннего рейса в Александровске.

– Да ведь пароход, который их привез, мог сначала в Корсаковск зайти?

– Мог-то, мог, да такой уже порядок, чтобы всех добровольно следующих сначала в Александровск доставлять, а отсюда уже рассылают.

Изголодавшиеся, исхолодавшиеся из-за "такого порядка", неизвестно для чего целую зиму просидевшие в Александровском, бабы, ворча и ругаясь, увязывали в платки "пайки". Все валили вместе: крупу, рыбу, хлеб.

– Ты бы, тетка, поаккуратнее!

– Нечего тут разбирать! Все в один день спахтаем! Отощавши. Сакалин, чтобы ему пусто было!

Невдалеке одна из баб сидела, разливалась, плакала.

– Чего она?

– Известно, к мужу идти не хотца! Набаловалась за зиму-то!

– Набалуешься, как с голоду дохнуть придется да с холоду!

– Как теперь мужу покажется?

Баба была в интересном положении.

– Ох, убьет он меня, родныя! Ох, конец моей жизнюшке!
– ревела несчастная женщина.

А рядом с ней другая причитала по другому поводу.

– И на что я теперь на этот Сакалин попала? В Рассеюшку бы!

– Да ведь сама ехала!

– Да разве я для себя ехала? Для детей все. Сама-то я одна завсегда себе пропитание найду, в работницы пойду. А с детьми куда я денусь? Из-за детей сюда и ехала.

– Ну, а где же дети?

– Примерли. Двое меньшеньких на пароходе померли, а старшенький здесь, в Александровском посту, по зиме помер. Сирота я горькая, чего я теперь к моему аспиду пойду? Провались он пропадом!

Я был при отходе этого парохода "Байкал".

На пристани одна баба рвала на себе волосы, рыдала навзрыд. Плакали дети. А около стоял поселенец, убитый, растерянный, мял в руках картуз и повторял:

– Так что уж прощайте!..

А у самого глаза были полны слез.

– Господи! Господи!
– вопила баба.
– За что казнишь? Этакого-то человека, хорошего, да доброго, да смирного, да работящего, кидать должна! К идолу идти, к убивцу! Чтоб опять он меня смертным боем бить зачал, детей калечил! От такого-то человека! Меня-то как любил! Детям моим лучше родного отца был!

– Так что уж прощайте... Так что уж прощайте!
– побелевшими, дрожащими губами повторял поселенец.

– Эка баба-то какая горькая!
– сказал мне один служащий.
– И там, в России, подлец-муж жизнь разбил, и здесь нашла было счастье, полюбила человека, - бросать должна.

– Так нельзя ли как-нибудь... Ну, не отправлять ее к мужу...

– Невозможно. За мужем пришла, к мужу и должна идти. Порядок!

И вот эти "добровольно следующие", после всех мытарств, "поступают", наконец, к мужьям, которых они спасли от тюрьмы ценой собственной жизни, страданий, мучений.

Кто же приходит к ней из тюрьмы вместо ее "Стяпана", мужика, приговоренного за нанесение смертельных побоев в пьяном виде?

Выходит "жиган", игрок, готовый проиграть и ее и себя.

Выходит "хам", самое презираемое существо, даже в каторге. Наголодавшееся, отощавшее, полупомешанное от голодной жадности существо, готовое за одну копейку на все.

Выходит представитель несчастной "шпанки", изолгавшийся, изворовавшийся, забитый, трусливый, несчастный.

И ей, шедшей за мужиком "Стяпаном" придется жить с "жиганом", с "хамом", со "шпанкой".

Есть исключения. Люди, которые ухитряются "уцелеть" в тюрьме, выйти из них такими же "Стяпанами", как вошли. Их спасет эта надежда: