Не моя в том вина,

Наша жизнь вся сполна

Нам судьбой суждена!..

Но начальство заблаговременно узнало и пение этого куплета запретило.

Театр убран по стенам елочками.

Сцена отделена занавеской из какой-то грязной дерюги, долженствующей изображать "занавес". Пол на сцене - земляной.

5 часов вечера.

Театр полон. Галерка волнуется.

"Поселки" со своими "сожителями". Поселенцы. Серые "бушлаты" каторжников. Кой у кого из "перворядников" желтые тузы на спине.

За дерюжной занавеской песельники тянут унылую, мрачную песню сибирских бродяг:

Милосердные наши батюшки,

Милосердные наши матушки,

Помогите нам, несчастненьким,

Много горя повидевшим!

Выносите, родные, во имя Христа,

Кто что может сюда,

Бедным странничкам, побродяжничкам.

Помогите, родные: золотой венец вы получите

На том свете, а на нынешнем

Поминать в тюрьмах будем мы

Вас, наши родные.

Песня стихает на долгой жалобной ноте. "Занавес" отдергивают. Спектакль начался.

Для начала идет сцена: "Опять Петр Иванович!"

Из-за грязной занавески, долженствующей изображать ширмы, появляется традиционный "Петрушка".

Плут, проказник, озорник и безобразник, - даже бедный "Петрушка", попав в каторгу, "осахалинился".

Всюду и везде, по всей Руси он только плутует и мошенничает, покупает и не платит, дерется и надувает квартального.

Здесь он еще и отцеубийца.

Это уже не веселый "Петрушка" свободной Руси, это мрачный герой каторги.

Из-за занавески показывается старик, его отец.

– Давай, сынок, денег!

– А много тебе?
– пищит "Петрушка".

– Да хоть рублей двадцать!

– Двадцать! На вот тебе! Получай!

Он наотмашь ударяет старика палкой по голове.

– Раз... два... три... четыре...
– отсчитывает "Петрушка".

Старик падает и перевешивается через ширму.

"Петрушка" продолжает его бить лежачего.

– Да ведь ты его убил!
– раздается за ширмой голос "хозяина".

– Зачем купил, - свой, доморощенный!
– острит "Петрушка".

Это вызывает взрыв хохота всей аудитории.

– Не купил, а убил, - продолжает хозяин.
– Мертвый он.

– Тятенька, вставай!
– теребит "Петрушка" отца под непрекращающийся смех публики.
– Будет дурака-то валять! Вставай! На работу пора!

– А ведь и впрямь убил!
– решает, наконец, "Петрушка" и вдруг начинает "выть в голос", как в деревнях бабы воют по покойникам: "Родимый ты мой батюшка-а-а! На кого ты меня споки-и-нул! Остался я теперь один одинешене-е-к, горьким сироти-и-нушкой".

Прямо восторг охватывает публику.

Стон, вой стоят в театре. Топочут ногами. Женский визгливый смех сливается с раскатистым хохотом мужчин.

Тошно делается...

Похождения кончаются тем, что является квартальный и "Петрушку" ссылают на Сахалин.

Прощай, Одеста,

Славный карантин!

Меня посылают

На остров Сакалин, -

поет "Петрушка".

– Ловко!
– вопит публика.

– Биц!
– громче всех кричит какой-то подвыпивший поселенец.

Он - человек образованный, в антракте нарочно громко повествует, как бывал в Москве "в Скоморохе театре", всякую камедь видал.

"Биц" он кричит специально для меня, чтобы обратить внимание на свою образованность.

Номера, один другого "фурорнее", следуют друг за другом.

Бродяга Федоров в пестром костюме, что-то вроде костюма арлекина, поет куплеты на мотив из "Боккачио".

Не моя в том вина...

Федоров служил когда-то при театре, был театральным парикмахером.

Он поет верно, без аккомпанемента, затрагивает местные злобы дня.

"Баланду", которой не едят даже свиньи; коты, которые надо в руках, а не ногах носить; расползающиеся по швам халаты и т. п.