— Ответь… — тихо шепчет и слегка прикусывает мою нижнюю губу. — Ну ответь же, Андрюш…

Я выдыхаю, мягко отстраняю её от себя. В глазах напротив стоят слёзы и плещется горечь. Даже если на секунду представить, что мы сойдёмся ради общего ребёнка — это будет не жизнь, а каторга.

Мои родители тоже так пробовали. Когда мать забеременела, то хотела делать аборт. Отец уговорил её оставить. Не знаю, как… но чудом убедил.

После моего рождения они могли неделями не разговаривать. Чужие, злые и недовольные. Родители условились, что проживут так до того периода, пока я не окончу школу. Мороз по коже, когда вспоминаю. Не было ни взаимопонимания, ни тепла. Зато полная, блядь, семья.

— Пожалуйста, давай попробуем, — проговаривает Алина, цепляясь за мой свитер. — Не ради нас, а ради ребёнка. Неужели так сложно?

— Мы не раз об этом говорили. Справимся и живя по-отдельности, вот увидишь. Я разве в чём-то тебе отказываю? Не приезжаю? Не помогаю?

Качает головой, поджимает губы.

— Не понимаю… Просто не понимаю. Почему, Андрюш? Я ради тебя переехала в город, чтобы быть ближе. Ты же обожал эту квартиру! А она маленькая, незрелая. Сбила тебя на переходе и отделалась легким испугом. Что в ней, чёрт подери, такого? За что ты хватаешься?

Я вздрагиваю, когда упоминает Жеку.

— Аль, Аля. Тш-ш, тихо. Я, кажется, не просил тебя комментировать ситуацию.

— В конце концов, она же тебя бросила! Просто взяла и бросила! Сдалась, сломалась! Если ты не простил мне Фролова, то скажи, что сделать, чтобы помочь тебе в этом! Давай улетим, а?

— Услышь меня, пожалуйста, — твёрдо проговариваю. — Мы не сойдёмся с тобой ни при каких обстоятельствах. Даже если я буду один и не в отношениях, то всё останется ровно на прежних условиях. Я рядом, на подхвате. Когда родится ребёнок, можешь во всём на меня полагаться.

Алина разжимает пальцы, отрешенно отшатывается и обнимает себя руками за плечи.

— Лучше позаботься о том, чтобы спокойно доходить до срока, — прошу её. — Это сейчас первостепенная задача.

Отрываюсь от столешницы, забираю телефон и ключи от автомобиля. Похоже, нам всем нужно набраться море терпения.

— Я уезжаю, Аль, — произношу напоследок, стоя в прихожей. — Если что-нибудь нужно — звони.

— Как себя чувствуете, Андрей Романович? — спрашивает Реутов, заглядывая в палату.

— После наркоза качает, но в целом неплохо.

По крайней мере, лучше, чем в первый раз, когда помимо руки были сломаны и рёбра. Тогда каждый вдох отдавался режущей болью за грудной клеткой.

Пытаюсь подняться с кровати, но док останавливает меня одним предупредительным взглядом. Мол, даже не думай. Рано.

— Будет ещё лучше — уверяю. Я вам такую ювелирную работу сделал, что никак не могу нарадоваться. Даже видео заснял в процессе. Хотите покажу?

Не успеваю я отказаться, как Григорий Алексеевич находит в галерее телефона видеозапись и тычет мне тот прямо в лицо. Если до этого момента я не испытывал чувства тошноты, то после увиденного мяса и кровищи — начинаю.

— Понял-понял, хватит, — останавливаю Реутова.

Закрыв глаза, облизываю пересохшие губы. Настрой, несмотря ни на что — боевой. Это точно последний рывок. Если после профессорской операции не станет лучше — клянусь, я заброшу любые попытки вернуться в автоспорт. Уйду в бизнес, политику, тренерство. Во что угодно. Вообще-то я не особо верю в судьбу, но вдруг и правда не стоит?

— Андрей Романович, а у вас есть спортивное прозвище? — интересуется Григорий Алексеевич.

— Ну, есть.

— Пообещайте, что после выписки смените его на Железного Эндрю, — док заливисто смеется с собственной шутки. — Мне кажется, вам пойдёт.

Слабо улыбаюсь, пытаясь пошевелить онемевшей рукой. Отвечаю:

— Хорошо, я подумаю.

Вскоре Реутов переходит к более серьёзным темам и рассказывает о том, что операция длилась почти три часа. Она прошла без особых сложностей и непредвиденных ситуаций. Я внимательно слушаю, что сделали с моей травмированной костью и как установили штифт. В голосе дока при этом столько энтузиазма и восхищения, что я действительно начинаю верить — работа качественная. По ней даже будут учиться студенты медвуза.

Оставшись в палате один, пытаюсь подняться с кровати. В горле пересохло, по вискам катится пот. После первой операции меня с головой накрыла тупая безысходность, но сейчас чувства иные. Наверное, потому что планово, и я вроде как уже был готов.

Пошатывающейся походкой добираюсь до уборной, примыкающей к палате. Зажигаю свет.

Я нахожусь в обычной государственной больнице, где всегда оперирует Реутов.

Здесь более чем скромно, но чисто. Захудалый ремонт, с потрескавшейся краской на стенах и ржавой сантехникой. Но мне норм.