Шрифт:
Молодой испанец вынимает затвор.
Старик. Потом это была моя винтовка.
Катрин и Старик продолжают прогулку.
Катрин. Там с вами кто-то здоровается.
На заднем плане появляется еще один Старик, который передвигается на костылях; инвалид кивает несколько раз головой.
Кажется, он хочет с вами поговорить.
Старик. Пойдем!
Катрин. Тут такая толкотня.
Старик. Ведь Пасха!
Колокольный звон, затем григорианский хорал. Слышен ТЕ DEUM, в исполнении монахов-бенедиктинцев аббатства Св. Мориса и Св. Мора, Клерво. (Грампластинка Филипс А 02082 L, конец второй стороны.) Во время пения и колокольного звона, завершающего пение, все персонажи остаются неподвижны.
Клас в светлом пальто.
Клас. Мы в Лондоне, Катрин, в Британском музее. Ты гладишь базальтового сфинкса. И мы рассматриваем мумии. Мы живем, Катрин, и наступила Пасха! Неправда, Катрин, что я всегда только злюсь.
Катрин и Старик продолжают прогулку.
Катрин!..
Слышен шум смывного бачка.
Это все, Катрин, о чем ты помнишь?
Молодой пастор подходит к Класу.
Я знаю, господин пастор, человека любишь таким, каков он есть, или не любишь. Тюбики и баночки, которые она вечно не закрывает, и газеты на полу, и волосы в туалете, я знаю, это мелочи. Да я и не сказал ей больше ни слова. Разве Катрин виновата, что беспорядок повергает меня в меланхолию! Катрин другая. Господин пастор, я старался. Но она тем не менее настояла на разводе.
Пастор. Можно задать вам вопрос?
Клас. В Лондоне мы были счастливы, господин пастор. Такая чудная гостиница и уютно, она пела в ванной, и мы много посмотрели, корабль Скотта, того, что замерз на Южном полюсе.
Пастор. Как вы умерли?
Клошар, который сидит в одиночестве.
Клошар. Мертвыми становятся не сразу… Я слишком много жрал, потому он так растолстел, труп внутри меня, а когда я постился, он тощал, но я уже знал, что никогда от него не избавлюсь, от трупа во мне. Я вывозил его в общество, где вели разговоры, где имели мнения. И меня слушали, хотя мой труп скучал от моих мнений. Он еще не вонял, и волосы у меня были и все, что положено иметь мужчине, и женщины были влюблены в мою меланхолию. Я кланялся вечер за вечером, я подходил к рампе и преклонял труп во мне. Однажды утром, когда я проснулся на скамейке в городском саду, со мной заговорили солдаты Армии спасения, и за порцию горячего супа я спел Аллилуйя. У меня в кармане были маленькие ножницы, и еще целых тридцать лет я стриг себе ногти.
Старуха в инвалидной коляске и Дежурный.
Старуха. Да-да, Штефан, да-да.
Дежурный. Рыбу удить и то не умеет!
Старуха. Ты всегда твердил: из него ничего не получится. Ты всегда злился на нашего мальчика.
Дежурный. А ты всегда его защищала.
Старуха. Все-таки у него есть диплом.
Дежурный. Типографа!
Старуха. Да-да, Штефан, ты считаешь, что только ты работал, ты как отец, только ты был безработным…
Дежурный. Я не шлялся по демонстрациям.
Старуха. И все же ты был безработным.
Дежурный. Разве я пел «Интернационал»?
Старуха. Нет.
Дежурный. На что же он жил?
Старуха. Позднее он вместе с друзьями создал маленькую типографию, дела пошли неплохо. Он же получил образование. Но потом типографию запретили, потому что они печатали какие-то брошюры. И тогда Тис стал меня презирать, и я пролила много слез, он приносил мне свое белье, и я ему говорила, должен же человек поесть, и как он ел: молча, потому что презирал меня! Но когда живешь за счет киоска, приходится торговать тем, что надо людям.
Пауза.
Дежурный. Да, а после войны у него была букинистическая лавка, и вдруг дела у него пошли совершенно замечательно. У него бывали книги, которых нет даже в настоящих книжных магазинах. Ты знаешь, что такое букинистическая лавка?
Господин лет тридцати, элегантно одетый, держит в руке букет роз с длинными стеблями, выглядит смущенным, потом поворачивается к Медсестре, несущей поднос с инструментами.
Господин. Сестра…
Ильза. Кого вы ищете?
Господин. Я ищу вазу.
Ильза. Потерпите немножко.
Господин. Большую вазу.
Старуха в инвалидной коляске и Дежурный.
Старуха. Ильза!
Медсестра останавливается.
Почему ты не разговариваешь с отцом?
Ильза. Я ему не нужна.
Старуха. Что ты говоришь.
Ильза. Он ведь даже не слушает.
Старуха. Но он часто ходил с тобой в пешие походы, это я видела у него в альбоме, у тебя тогда еще были косы, Ильза, и отец укрывал тебя своей штормовкой.
Ильза. О да.
Старуха. Потому что было холодно, и между скал он разложил костер, чтобы вы не замерзли.
Ильза. О да.
Старуха. Разве он тебя не слушал?
Ильза. О да, когда я была ребенком.
Старуха. Ты все это забыла?
Ильза. Нет, бабушка.
Старуха. А велосипед? Я, собственно, знаю про велосипед потому, что у твоего отца опять не было денег, и он занял их у меня, ведь тебе хотелось иметь велосипед, Ильза, и ты его получила.
Ильза. О да.
Старуха. Согласись, ты несправедлива.
Ильза. Я ему написала, когда у меня была помолвка, и в ответ он прислал мне открытку.