— Войдите!

Глубоко вздохнув так, словно он собирается нырнуть в холодную воду, манглабит вошел внутрь покоев — а когда страж закрыл за ним дверь, сотник двинулся вперед, к вновь сидящей за книгами василиссе… Попутно отметив, что сегодня ее волосы собраны в тугую косу.

Мария не сразу подняла голову от книги — а когда подняла, встретила Самсона насмешливым взглядом да заигравшей на полных, красиво очерченных губах легкой улыбкой:

— Явился, славный манглабит? Всех ли врагов победил? А я уже начала переживать, что ты отправился в свой поход, и больше не явишься ко мне…

Сын Добромила, несколько уязвленный явной иронией в голосе горянки, решительно пересек комнату, добравшись до стола — после чего поставил на него поднос, и коротко ответил:

— Ваша трапеза, госпожа. Я могу идти?

Полуулыбка погасла на лице василиссы, а взгляд похолодел:

— Вот как? Спешишь покинуть меня, так быстро? Признаться, в прошлый раз ты сумел удивить меня, манглабит… А теперь ничего и не скажешь?

Русич, еще более уязвленный тем, что Мария даже не назвала его имени, довольно резко бросил в ответ:

— Что я должен сказать?!

Дочь грузинского царя легонько прищурилась, после чего спросила уже без всякой иронии в голосе:

— Ответь хотя бы, на что ты рассчитывал, варяг? Что я воспылаю внеземной страстью к северному варвару, и прыгну в его объятья по примеру иных греческих патрицианок? М-м-м?

Роман почуял, что заливается краской от смущения — и, опустив взгляд, будучи более не в силах смотреть в глаза любимой царевне, буквально издевающейся над ним, произнес:

— Я признался в своих чувствах, потому что понял: будет очень глупо умереть, так и не рассказав о них… Тяжело жить, боясь признаться той, о ком мечтаешь, о ком грезишь во сне и наяву, что ты чувствуешь к ней! Уж лучше так — быть высмеянным, чем бояться открыться…

Мария немного помолчала — после чего ответила уже гораздо мягче:

— Ты ошибаешься, если думаешь, что я над тобой смеюсь… Присядь Роман, раздели со мной трапезу.

Самсон, впервые за сегодня услышав от горянки свое имя, несколько приободрился — и, встретившись взглядами со спокойно смотрящей на него василиссой, с чувством поклонился:

— Госпожа, я пробовал вашу еду, и не ощутил на себе действие яда. Но если я разделю с вами трапезу, боюсь, ваш арестон кончится слишком быстро — вы не успеете насытиться.

Дочь Баграта улыбнулась:

— Шутишь, гвардеец? Хорошо… Тогда просто сядь подле меня. Я хочу узнать о тебе немного больше, чем знаю сейчас… Откуда ты родом? Кто твои родители? И почему ты так уверен, что погибнешь, отправляясь в новый поход? Ведь ты манглабит варанги, умелый воин — я слышала, что ты отличился на Лесбосе, а до того в Вифинии…

Роман вновь поклонился — с радостью отметив, что василисса узнавала о нем:

— Как вам будет угодно, госпожа…

Аккуратно опустившись на свободный резной стул (а вдруг сломается под крепким русичем?), Самсон начал свой сказ:

— Госпожа, мой отец был десятником варанги, звали его Добромилом — и пал он под Диррахием, когда норманны сожгли церковь вместе с укрывшимися в ней воинами… И я сразу отвечу на ваш последний вопрос — тогда я дал обещание отомстить Гвискару и его сыну, Боэмунду. Но Роберта вскоре призвал на суд Господь — держать ответ за сожженный с людьми храм. А меня сослали в Вифинию за стычку с перебежчиками-норманнами, так что в битве у Лариссы я не дрался… Я прошел долгий путь прежде, чем вновь вернуться в варангу — а теперь Господь, как видно, дает мне шанс исполнить мой обет, посылая Боэмунда из Тарента в нашу землю! Когда я отправлюсь вместе с крестоносцами в Азию, я буду искать возможности поквитаться с ним в битве — но, даже если я и исполню задуманное, после я вряд ли уцелею…

Мария страдальчески подвела глаза — и с явным осуждением покачала головой:

— Какая глупость! Господь не будет никому потворствовать в свершении языческой кровной мести… Ты думаешь, что сложишь голову за отца — но если твой отец христианин, то он точно не желал бы тебе такой смерти, Роман!

Манглабит не нашелся, что ответить — ведь василисса, сама о том не зная, повторила слова Твердило… Немного помолчав, он кратко ответил:

— Я дал слово.

Мария, не сдержавшись, засмеялась — красивым, мелодичным смехом, показавшимся влюбленному русичу подобным журчанию звонкого ручейка:

— О-о-о! Эта непоколебимая верность северян своему слову, фанатичная готовность отдать за него жизнь! Вот только ты, Роман, дал слово не своему господину, не своим воинам, и даже своему отцу, застав его на смертном одре — ты дал его самому себе… И дал неразумным юнцом, когда сердце твое скорбело о потери близкого человека!

Немного помолчав, царевна продолжила:

— Скажи, а что же думает о том твоя мать? Неужели ты оставишь старую, больную женщину без должного присмотра?

Дочь Баграта ударила наугад — и промахнулась. Роман молча потянул с шеи шнурок-гайтан, чтобы явить на свет золотой крестик: