– Так вот, Марат Алиевич, даже по тем исследованиям, что были у меня на руках, я могу сказать вполне определенно. Нужно оперироваться.

Агдавлетов невозмутимо щелкнул зажигалкой. Сколько он курит? Пачку в день? Или две? В комнату, позвякивая чашками на блестящем, слишком ярком, как всё в их доме, подносе, вошла госпожа Агдавлетова.

– Кофе по-восточному! И свежайшая шарлотка. Борис Аркадьевич, вы обязательно должны попробовать хотя бы кусочек. Она еще горячая. Марик, прошу тебя, попробуй тоже. Знаете, доктор, он так плохо ест…

Агдавлетов досадливо поморщился. Как странно, когда они вместе стояли на сцене, казалось, что темпераменты в их семье идеально совпадают – страсть плескалась в каждом его аккорде, в каждой взятой ею ноте. А здесь, в домашних декорациях, она была слишком звонкой, слишком шумной на фоне мрачного, застывшего в кресле супруга.

Доктору стало неудобно. Ему показалось, он присутствует при семейной ссоре, хотя не прозвучало ни одного резкого слова. Напряжение между Агдавлетовыми чувствовалось физически.

– Мария, оставь нас с доктором наедине, пожалуйста. – Марат Алиевич любезно улыбнулся, но и в глазах, и в тоне сквозило недовольство.

Госпожа Агдавлетова, кажется, не обиделась. Должно быть, привыкла. Когда двери за ней закрылись, Марат Алиевич стер с лица дежурно-вежливую улыбку и пристально взглянул в глаза собеседнику.

– Сколько, Борис Аркадьевич?

Доктор оторопел. Судя по обстановке и всему, что он знал об Агдавлетове, финансовый вопрос должен был быть последним, что волновало бы его в таких обстоятельствах.

– Признаться, я не знаю точных цифр. Можно узнать в регистратуре клиники. Я закажу полную калькуляцию. Но мы учреждение государственное, и по медицинскому полису… В конце концов, ваши звания, заслуги тоже должны учитываться, и…

– Сколько мне осталось?

Теперь Агдавлетов уже не скрывал раздражения. Выпрямился в кресле. Смотрел в упор и явно ждал честного ответа. Что ж, Борис Аркадьевич в силу профессии тоже не любил ходить вокруг да около, хотя врачебная этика порой и заставляла.

– Без операции – полгода. Это максимум.

– А с операцией – пара лет?

Прозвучало с насмешкой. Борис Аркадьевич почувствовал некоторое раздражение. Как будто результат его возможного труда – очень нелегкого, между прочим, уже заранее обесценивали. Как будто пара лет – это не много, не стоит внимания. Иные пациенты зубами выгрызают себе несколько дополнительных месяцев, торгуются с неизбежным до последнего. А этот сидит, приценивается.

– Не знаю, Марат Алиевич. Может быть, гораздо больше. Попытаться однозначно сто`ит. Операция в любом случае улучшит качество вашей жизни. Значительно.

По крайней мере, вы избавитесь от отеков и сможете ходить. Не уставать от пары шагов. А там уж как повезет. Все это он хотел добавить, но не добавил. Слишком хорошо умел читать по лицам. Агдавлетов и не скрывал эмоций.

– Боюсь, ваша операция не вернет мне ничего по-настоящему важного, – произнес артист, закуривая третью или уже четвертую за время их разговора сигарету. – А потому я не вижу в ней смысла.

Он сидел в своем пафосном кресле, такой невозмутимый, будто не произошло ничего особенного. Будто они обсуждали его ближайшие гастроли, которые могут состояться, а могут и отмениться. С видимым удовольствием курил, через две затяжки отпивая по глотку кофе. Для довершения богемного образа не хватало только рояля. Рояль стоял в холле – доктор видел его, когда шел сюда. Борис Аркадьевич чувствовал раздражение. В конце концов он востребованный специалист. Он провел сегодня две операции, отстоял почти шесть часов у стола. А еще текущие пациенты, бумаги, отчеты. Он давно уже мог быть дома. Тоже сидеть в кресле, пусть и не таком роскошном, и смотреть, что там опять вещают в телевизоре о паводках, урожае и угрозах американцев. А вместо этого вынужден уговаривать маэстро на жизненно необходимую операцию. Ну взрослые же люди…

– Марат Алиевич, времени на раздумья не так много, но оно все-таки есть. Мне кажется, вопрос слишком важный, чтобы рубить сплеча. Подумайте, посоветуйтесь с супругой. В конце концов можно проконсультироваться и у других специалистов.

Ему показалось, Агдавлетов как-то резко потерял интерес к разговору. Взгляд стал отрешенным, сигарета дотлела, и он, чуть не обжегшись, с досадой кинул ее в пепельницу. Рядом с ней стояла изящная фигурка. Пузатый карлик в шутовском колпаке и с мандолиной в руках. Половину лица карлика скрывала маска. Агдавлетов потянулся было к пачке за новой сигаретой, но вдруг передумал и взял карлика. Любовно повертел его в длинных, неестественно гибких пальцах. Жест показался доктору странным, как и неожиданная задумчивость собеседника. Еще одно проявление болезни или действительно для себя все решил? Нет, так нельзя. В конце концов он народный любимец. Пусть и давно не выходивший на сцену. Впрочем, так ли давно? Года два назад доктор его видел в каком-то сборном концерте. Наверняка у него еще есть поклонники. Куда бы они делись? И близкие, которые его любят. Можно попытаться хотя бы ради них. Тем более что шансы есть, и очень неплохие. Возможно, надо зайти с другой стороны, убедить. Вот только Агдавлетов мало походил на человека, которого можно уговорить.

– Обещайте мне, что подумаете. Я позвоню вам через пару дней.

Он дождался кивка, но ощущение, что его не слышали, Бориса Аркадьевича не покинуло.

– Мне, пожалуй, пора.

Еще десять минут потратил на объяснения с супругой. Разговаривали в холле вполголоса. Доктор решил, что она имеет право знать. Кто как не жена может уговорить его лечиться?

Лифта в их доме не было – старинное здание, да и всего пять этажей. Еще одна причина для вынужденного затворничества. Нет, он не жалел Агдавлетова. Скорее, искренне не понимал. Выходя на лестничную площадку, увидел девушку, поднимающуюся навстречу. Бросился в глаза контраст между темной одеждой и ярко-красными розами, которые девушка несла в руках. Барышня наверняка шла со свидания. Надо же, еще встречаются среди молодежи галантные кавалеры? А он думал, все они остались в прошлом веке, во временах его юности.