Юноша сам лег на скамью. Спокойная, расслабленная поза. Будто устроился на ложе в ожидании возлюбленной. Но здесь к нему могла прилечь только одна возлюбленная - Смерть...

– Что же ты медлишь, палач?
– тихим ровным голосом спросил юноша, слегка повернув голову в ЕГО сторону.

ОН взмахнул топором, но, когда руки были еще на подъеме, непроизвольно глянул в сторону оконца и замер в нелепой позе. Там, над головой, совсем близко, вновь ослепительно ярким светом сияла звезда...

С глухим звериным воплем ОН нанес удар. Стражники удивленно переглянулись, переминаясь с ноги на ногу.

– Что-то с ним сегодня не того, - шепнул один другому.
– Посмотри, какой неверный удар! Да и не орал ОН раньше никогда, как бык, которого кончают на бойне. Всегда степенный, солидный, спокойный... Профессионал!

В наступившей тишине подземелья глухо и зловеще прозвучал ЕГО голос, словно зов раненого вепря в пору гона:

– Что там за окном, скажите мне? Что видите?

Стражники еще раз переглянулись, поспешно задрали головы вверх:

– За окном?
– они ответили почти хором.
– Но там... ничего нет... Ночь... Темно... Тучи...

– Уходите... Следующего через час...

"Завтра же переговорю со святым отцом... Надо уходить... Сколько лет без продыху... Свое отработал... Смена готова... У Криса хороший удар, хоть и чересчур сильный... Молодость, ничего не попишешь, сил девать некуда... Ничего, приноровится... Ян - будто с топором в руке родился... Сердцем чует железо... Нервишки иногда подводят... Но это не большая беда... Молодой, пооботрется, душа мхом подзарастет, привыкнет, никуда не денется... Старею..."

Следующей оказалась черная, мерзкая, высохшая старуха с дряблыми мешочками грудей и запавшим ртом. Она шипела, как скорпион на огне, корчилась в крепко державших ее руках. Проклятия бурным потоком срывались с потрескавшихся лилово-синих губ:

– Што ше ты м-медлишь, палач?..

Ее тело, отделенное от головы, дергалось в конвульсиях и тогда, когда камера уже опустела.

"Мегера... ведьма проклятая... Не рубить ее, сжечь как полено... Святые отцы тоже куда смотрят?.. Завтра же обязательно подам рапорт... Непорядок..."

ОН сидел в своей каморке совершенно обессиленный. Перед глазами мелькали красные круги. Никак не унималась дрожь в ослабевших руках. На этот раз ЕМУ удалось заставить себя не смотреть в проклятое окно. Однако теперь ОН ощущал жаркое дыхание ненавистной голубой звезды и не оборачиваясь. Ее огненные жала раскалили голову, где, извиваясь в безумном танце, корчилась боль. Мысли спеклись в бурый клубок. Даже прикосновение к ледяной стене не смогло полностью остудить нестерпимый жар, бушующий внутри. ОН приложился к кувшину с ключевой водой. Нестерпимо заломило зубы, однако опустошил сосуд до дна. Немного полегчало.

Медленно направился к двери:

– Заберите тело...
– пронесся ЕГО глухой голос по мрачным лабиринтам подземелья.
– Заберите тело...

Следующего смертника уже привели. ОН отчетливо слышал как нетерпеливо переминались за дверью стражники, изредка отпускал забористое словцо. ОН приподнял капюшон, еще раз ополоснул лицо:

– Введите! Следующего!

Третьим оказался человек среднего возраста, небольшого роста, с мелкими, почти невзрачными чертами лица. Было бы в нем что-то от мелкого стряпчего или писаря, если бы не глаза. Грозный и в то же время насмешливый, пронзительный, всепроникающий взгляд. И этот, уже второй за ночь, умудрился освободиться из рук стражников и сам направился к скамье. Увидев сгустки почерневшей крови на ней, брезгливо поморщился и тихо произнес:

– Мог бы и подчистить скамейку, палач... Все-таки в последний путь отправляешь... Или совсем уже совесть потерял?

ОН хотел грязно выругаться, отдать приказ стражникам, бестолково топчущимся у дверей, самому заткнуть рот этой нахальной твари, которая так скоро превратится в безобразный обрубок, а затем и вовсе в ничто... И не мог. Взгляд завораживал и отталкивал одновременно. ЕГО руки и ноги превратились в стопудовые кувалды - не поднять, не оторвать от земли.

Тем временем смертник медленно опустился на скамью, откинул глубокий капюшон, обнажая шею. Все это время он неотрывно следил за человеком в красном балахоне, опирающемся на топор.

– Так вот какой ты оказывается, Ревельштадский палач, Великий Палач, - тихо произнес смертник.
– Тридцать лет беспорочной службы... Немало... Тридцать лет из ночи в ночь на своем боевом посту... Человек на скамье замолчал и вдруг приказал: - Открой свое лицо, палач!

– Я не могу этого сделать!
– после секундной паузы глухо ответил ОН.

– Можешь... Я жду...

И тогда изумленные стражники увидели, как судорожно вскинулась рука и сброшенный балахон обнажил крупную, с густой проседью, голову.