Покраснел также и Аггей Никитич.

– И почему вы думаете, что не имеете права этим пользоваться? присовокупила Миропа Дмитриевна.

Аггей Никитич опять слегка пожал плечами.

– Потому что я мужчина и сам себе должен хлеб добывать, - проговорил он.

– А я женщина и тоже могу зарабатывать для себя и для других! возразила ему Миропа Дмитриевна.
– Кроме того, я имею безбедное состояние!.. Значит, об этом и говорить больше нечего - извольте жить, как я вам приказываю!

Аггея Никитича хоть и покоробливало, но он подчинился желанию Миропы Дмитриевны, и таким образом они стали обитать в весьма близком соседстве, сохраняя совершеннейшую непорочность и чистоту отношений.

Когда Миропа Дмитриевна услыхала от Аггея Никитича об его назначении в губернию, то сначала как будто бы и ничего, даже обрадовалась, хотя все-таки слезы тут же заискрились на ее глазах.

– Поздравляю вас, от души поздравляю!
– проговорила она.

Затем последовавший обед шел как-то странно, и видно было, что Зверев и Миропа Дмитриевна чувствовали большую неловкость в отношении друг друга, особенно Аггей Никитич, который неизвестно уж с какого повода заговорил вдруг о Канарском.

– Да-с, это был полячок настоящий, с гонором и с душой!
– сказал он.

– Кто это такой?
– переспросила Миропа Дмитриевна с удивлением и неудовольствием.

– Канарский - польский бунтовщик и революционер, - объяснил Аггей Никитич.

– Но с какой же стати он пришел вам в голову?
– продолжала с тем же недоумением Миропа Дмитриевна.

– Да так, случайно!
– отвечал опешенный этим вопросом Аггей Никитич, так как он вовсе не случайно это сделал, а чтобы отклонить Миропу Дмитриевну от того разговора, который бы собственно она желала начать и которого Аггей Никитич побаивался.
– Мне пришлось раз видеть этого Канарского в одном польском доме, - продолжал он рассказывать, - только не под его настоящей фамилией, а под именем Януша Немрава.

– Что это такое: Януш Немрава?
– произнесла насмешливым и досадливым голосом Миропа Дмитриевна.

– Это по-польски значит: неловкий, - пояснил ей Аггей Никитич, - хотя Канарский был очень ловкий человек, говорил по-русски, по-французски, по-немецки и беспрестанно то тут, то там появлялся, так что государь, быв однажды в Вильне, спросил тамошнего генерал-губернатора Долгорукова: "Что творится в вашем крае?" - "Все спокойно, говорит, ваше императорское величество!" - "Несмотря, говорит, на то, что здесь гостит Канарский?" - и показал генерал-губернатору полученную депешу об этом соколе из Парижа!

– Но неужели же его и до сих пор не поймали?
– поспешила перебить его Миропа Дмитриевна, от души желавшая этому Канарскому в землю провалиться, чтобы только Аггей Никитич прекратил о нем свое разглагольствование.

– Как не поймать?.. Пойман уж!.. Мне недавно встретился один наш офицер из Вильны и рассказывал, что Канарского сцапали в дороге и он теперь содержится в упраздненном базильянском монастыре [69] ... Я держал там иногда караул; место, доложу вам, крепкое... хотя тот же офицер мне рассказывал, что не только польского закала офицерики, но даже наши чисто русские дают большие льготы Канарскому: умен уж очень, каналья, и лукав; конечно, строго говоря, это незаконно, но что ж делать?.. И я бы так же, рассуждая по-человечески, поступал!.. Он не разбойник же в самом деле, а только поляк закоснелый.

– А вот если бы вы попались Канарскому и другим полякам, так они с вами так бы нежничать не стали, извините вы меня!
– заметила с озлоблением Миропа Дмитриевна.

– Стали бы!
– сказал утвердительно Аггей Никитич.
– Поверьте, поляки народ благородный и великодушный!

– У вас все обыкновенно добрые и благородные, - произнесла с тем же озлоблением Миропа Дмитриевна, и на лице ее как будто бы написано было: "Хочется же Аггею Никитичу болтать о таком вздоре, как эти поляки и разные там их Канарские!"

– Нет-с, не все, вы ошибаетесь!
– возразил Аггей Никитич и встал, воспользовавшись тем, что обед весь был съеден.

– Куда же вы? Посидите еще со мной и не уходите!
– произнесла Миропа Дмитриевна жалобным голосом.

– Не могу, мне еще надобно поразобраться с моими вещами; мундир я тоже думаю заказать здесь, чтобы явиться к Александру Яковличу и поблагодарить его.

Миропа Дмитриевна потупилась, понимая так, что Аггей Никитич опять-таки говорит какой-то вздор, но ничего, впрочем, не возразила ему, и Зверев ушел на свою половину, а Миропа Дмитриевна только кинула ему из своих небольших глаз молниеносный взор, которым как бы говорила: "нет, Аггей Никитич, вы от меня так легко не отделаетесь!", и потом, вечером, одевшись хоть и в домашний, но кокетливый и отчасти моложавый костюм, сама пришла к своему постояльцу, которого застала в халате. Он ужасно переконфузился и бросился было в другую комнату, чтобы поприодеться.

– Не смейте этого делать!
– остановила его повелительным тоном Миропа Дмитриевна.

– Но это невозможно!
– возразил было Аггей Никитич.
– Ваша прислуга может бог знает что подумать!

– Прислуга моя ничего не посмеет подумать!
– сказала, величественно усмехнувшись, Миропа Дмитриевна.
– Сядьте на свое место!

Аггей Никитич опустился на занимаемый им до того стул, конфузливо спеша запахнуть свой не совсем полный и довольно короткий халат, а Миропа Дмитриевна поместилась несколько вдали на диване, приняв хоть и грустную отчасти, но довольно красивую позу.