Откинулся назад, на шелковое покрывало и раскиданные в хаосе страсти подушки, утягивая за собой, не выпуская из сильных рук, а я затылком чувствую, как его ребра ходуном ходят и сердце мне в темя колотится набатом. Ладонью под грудью держит, прижимая к себе, шумно дыша, а мне разрыдаться хочется и в то же время смеяться от счастья. Я кончиками пальцев веду по его запястью, по венам вверх к бицепсам, вызывая мурашки, а он вдруг и дышать перестал. Рука на моем теле дрогнула.

– Не нравится? – тихо спросила я и сама замерла.

– Я сейчас сдохну, девочка-смерть. Ты прикасаешься ко мне. Сама. После. Это впервые.

Я резко развернулась на нем и склонилась к его лицу, а он глаза закрыл, чтобы не смотреть на меня.

– Мой, Ману, – поцелуями по скулам, а он вздрагивает от каждого касания, как от удара, и мне кажется, у меня сердце сжимается от понимания…от осознания, насколько любит. Медленно целую его шею, вдыхая запах пота и едва уловимый аромат, тот самый звериный, необузданный. Тот, что всегда будоражил сознание. Убрала пряди его длинных волос и вдруг замерла, глядя на витиеватый шрам. Я ещё не понимала, почему сердце начало биться сначала тише, а потом быстрее, трогала пальцем затянувшуюся рану. Довольно свежую. И мне казалось, я ее уже видела.

– Что будет теперь?

– Тсссс, птичка, не бойся. Сегодня я тебя не убью. И даже завтра. Но я буду сжирать тебя так беспощадно, как только смогу, а ты мне покоришься. Будем считать что я твой персональный зверь. И муж.

Тяжело дыша, старалась унять сердцебиение. Только я знала, что он не отпустит. Это мы уже проходили не один раз.

– Ты не был зверем…ты им стал.

– Я перестал быть человеком с тех пор, как твой отец меня убил.

Болезненно поморщилась при упоминании об отце.

– Ты спас меня…

– Я спас себя, девочка-смерть. Ты не умрёшь в одиночестве. Ты умрёшь вместе со мной или после меня. Это я тебе обещаю. Если только не вынудишь меня убить тебя самому.

В зрачках опять заполыхал чертов огонь. Я глотнула воздух пересохшим горлом.

– Посмотри на меня, птичка. Да, вот так. Мне в глаза. Запомни, зверь, который проснулся во мне, честнее, чем я сам. Зверь не умеет лгать и притворяться. И если зверь до сих пор оберегал тебя, он продолжит это делать и дальше, даже если я буду готов вырвать тебе сердце голыми руками. Бойся меня, а не его.

Я обхватила лицо Ману ладонями.

– Я больше не боюсь тебя, Ману Алмазов… и зверя, который живет в тебе я тоже не боюсь. Ты ещё не понял? Я люблю тебя.

А теперь вздрогнул он и так сильно сжал меня, что я всхлипнула от боли.

– Что ты сказала?

– Что я люблю тебя, Ману. Я сказала, что люблю тебя и не боюсь. И я больше не хочу уйти от тебя…да и не имею права. Я предала своего отца, своих людей, полюбив цыгана. Мне больше нечего делать среди них.

Он продолжал смотреть мне в глаза.

– Ты никогда не пожалеешь об этом, клянусь.

– Поздно о чем-то жалеть.

Склонила голову к нему на грудь и закрыла глаза. Мой отец взял мою мать замуж против ее воли. И она любила его до последнего вздоха и родила ему четверых детей.

На рассвете Ману уехал. Он обещал вернуться к рассвету следующего дня. Я должна была ехать вместе с ним, когда за мной приехал Савелий, я уже была полностью собрана в дорогу.

Цыган поднялся ко мне в комнату и кивком головы отправил Миру за дверь. Я встретила его холодно, даже не поднялась с кресла. Наши взгляды скрестились, и я снова поежилась от этой сверкающей ненависти в его зрачках.

– Чем обязана?

– Мне приказано вывезти вас и сопровождать до самого леса.

– Разве вы не уходите на рассвете?

– Обстоятельства изменились. Ману считает, что среди нас есть предатель. Он беспокоится о вас и решил вначале позаботиться о вашей безопасности. Когда стемнеет, за вами придет человек и выведет вас через дальние ворота. Переоденьтесь в те вещи, которые я вам принес в прошлый раз. Будьте готовы до полуночи покинуть этот дом. И никому ни слова.

– Я никуда без него не поеду. Он сказал, дожидаться его до рассвета, и я буду ждать.

Глядя в глаза Савелию, вздернула подбородок. И повисла пауза. Он смотрел на меня, а я на него. Это была ненависть, взращенная столетиями, даже не годами. Я бы прирезала его без сожаления, а он бы меня разорвал на части. Если бы могли. Он этого не скрывал, а я иногда наслаждалась своим триумфом, потому что проклятый цыган был вынужден мне прислуживать и охранять. Так как лишится головы, если недосмотрит. Пожалуй, за это он ненавидел меня больше, чем за все остальное, а я презирала его и уважала одновременно. Презирала в нем фанатизм и им же восхищалась. Он достойный воин. Преданный своему барону и своему народу.