— Не удивляйся, сын мой, — спокойно молвил отец Демьян, — ты черноты злой нахватался. Пришлось помочь маленько.

Ну ничего себе!

— Да всё правильно, — задумчиво протянул я и рассказал отцу Демьяну обо всём, что произошло, умолчав о том, что я попаданец и о договоре с вредным дедком, похожим на Николая Чудотворца.

— Покажи-ка ту записку мне, — сказал священник.

Я вытащил листочек из-за манжеты куртки и протянул отцу Демьяну.

Тот раскрыл и пробежался глазами по строчкам.

— Странно, — пробормотал он. — Погоди-ка, я сейчас приду.

С этими словами он вышел из церкви, оставив меня сидеть на полу в одиночестве.

Не успел я ещё окончательно отойти, как он вернулся. В руках он держал книжицу, небольшую такую, изрядно потрёпанную.

— Что это? — спросил я.

— Словарь латинского языка. Самый обычный, для лицеистов, — невнимательно ответил мне священник, заглядывая в листочек.

Затем он сказал мне:

— Не отвлекай меня, — и принялся что-то торопливо писать. Я встал с пола, побродил по церкви, посмотрел на иконы, понюхал ладан, посидел на скамеечке для бабушек, которая стояла у стены, а священник всё писал, заглядывал в словарь, опять писал, вычеркивал, сверял с записями в словаре, что-то хмурился, кивал сам себе головой.

Наконец, он устало поднял голову от бумаг и улыбнулся мне:

— Ну, вот и всё, сын мой, — сказал отец Демьян, — вот мы и разобрались с этими письменами.

— А что это?

— Да вот, сам смотри, — он протянул мне листочек, где внизу, под каракулями с непонятными словами угловатым каллиграфическим почерком священника было написано:

«Talem visionem habes rex, ecce quamcunque magnum idolum; Hoc idolum ingens erat, coram te maximo splendore stetit, et aspectus eius terribilis erat.»

— Что это?

— Это так называемая транслитерация, — усмехнулся священник, — хоть и корявенько сделана, но это она.

— Что такое транслитерация? — я поморщился, напрягая память, голова всё ещё болела, — Что-то знакомое, но не припомню, запамятовал.

— Это запись русскими буквами латинских слов, — ответил священник, — а я записал правильно. Теперь смотри дальше, я нашел продолжение этого отрывка текста. Вторая строчка звучит так:

Habebat haec statua caput ex auro puro, pectus et brachia argentea, venter et femora ex aere, tibiae ferreae, tibiae ex parte ferreae, partim argillae.

— Ну, круто, — растерянно протянул я, — только я не совсем понимаю, что это. Точнее вообще не понимаю.

— А вот и перевод, — вздохнул отец Демьян, — только он очень примерный:

Тебе, царь, было такое видение: вот, какой-то большой истукан; огромный был этот истукан, в чрезвычайном блеске стоял он пред тобою, и страшен был вид его. У этого истукана голова была из чистого золота, грудь его и руки его — из серебра, чрево его и бедра его медные, голени его железные, ноги его частью железные, частью глиняные…

— Бред какой-то, — покачал головой я, — как эта абракадабра может на людей черные души напускать?

— Сатанизм, — горько сказал священник.

— А этот текст, он откуда?

— Из одной из древних священных книг.

— А как же они так действуют?

— Очевидно, в сатанинских обрядах их применяют.

— Как?

— Мне нужно проверить, есть у меня одна мысль, но я хочу посмотреть… я не уверен… — задумался отец Демьян, — ты приходи завтра с утра, я посмотрю и тогда точно скажу…

— Хорошо, — кивнул я.

— Как ты себя сейчас чувствуешь?

— Вполне хорошо,

— Возьми святой воды.

— Бутылки нету

— Да вот, здесь мало лампадное было, я сюда налью — он протянул мне небольшую миниатюрную бутылочку, примерно на 300 миллилитров, и наполнил её святой водой.

— Спасибо, — я сунул бутылочку за пазуху, и мы распрощались. Бумажку с записями я оставил у него.

Я вышел из церкви и вдохнул чистый лесной воздух. Немного подмораживало и траву прибило изморозью. Я шел, но не быстро, потому что от этой изморози трава стала скользкой, а мои ботинки, выданные кладовщиком трудовой школы имени 5-го Декабря, не отличались качеством и сильно скользили. Я банально боялся навернуться.

Это-то меня и спасло.

Мимо пронеслась какая-то хрень, я еле успел увернуться.

Что это было, я не понял, меня обдало вихрем воздуха, и оно унеслось.

Чудны дела твои…

Я пожал плечами и пошел дальше.

В холодной бесновалась Матрёна, сквозь тонкие стены было прекрасно слышно, как она рычала, кричала и грызла спутывающие её верёвки. Два мужика, которых Гудков поставил охранять вход, постоянно трусовато оглядывались назад и нервно курили, тихо переговариваясь.