Встала Чага.

Встал Калина, выпрямился в полный рост.

Помстилось Марге, что глаза его зажглись алым. В волосах — золото, во рту — серебро.

Сродники ее лежали лицами вниз, распластанные, под спудом свово страха — точно под камнем.

Калина вдруг засвистел, перекрыв гул и грохот, закричал зычным криком:

— А ну, смотри на меня, старая пиявка, толстая задница! Жиру нагуляла, насосалась, тяжела стала?! А погляди, что есть у меня — тебе того не достать! Тебе без того не уйти!

Так кричал, и гусли свои над головой вытянул.

Марга смотрела: жилки у тех гусель были точно яровчатыми, так и горели золотом, так и гудели гудом.

— Выходи, выходи, змеища, да на честный бой!

Зажмурилась Марга, жуть взяла: вот ударит Чага, сотрет, сметет удальца. Но не было того. Чага будто надвинулась. Открылись у ней глазки: много, много их стало, и все на одном Калине сошлись, точно лучи-стрелы.

Марга боялась не меньше своих, а может — и поболее.

Оторвала голову — черную чугунину — от земли, посмотрела одним глазом. Дрожали березки, тряслась земля.

Один Калина не дрожал, не трясся, не прятался: стоял прямо, кричал зло, весело.

Марга всхлипнула.

— Не бойся, матушка, обороню, — шепнула Березыне.

— Не бойся, молодец, не подведу, — шепнула Калине.

Подхватилась, и так, цепляясь за траву, жмурясь от громовых ударов, от горячего ветряного взвою, побежала к горлышку.

Жаром горел в ладони алый камешек.

— ...перемет ладили, копылья свиные да говяжьи в печи опалили, крепили для привады, ан не берет. Прочие как, прочие как положено ихнему племени на зорьке жируют, иной при Луне хвостом плещет. Этот же из ямы своей лишний раз не выйдет...рыбали-то все сомовьи дорожки знают, как они от куканов противу протока идут, бурунят...Этого всего и видали что пару раз, волна от него, слышь-ко, лодку вскачать-перекинуть может. Да ты слушаешь ли?

— Слушаю, слушаю, — встрепехнулся Сумарок.

За борт свесился, черпнул водицы, в лицо поплескал.

От Черноплодки как ушел, так трясовица-огневица взяла. В голове горело, ознобом руки крутило. Не иначе, купанье сказалось.

На ватагу он аккурат к полудню нашел. Через реку его дорога вела, а мост, на беду, вешним паводком снесло. Рыбаки предложили за так перевести, коли ловитве поспособствует.

Жар стоял, вёдро: злая рыба повадилась людей тянуть.

Большая рыбина, одному против такой идти — дураком быть. Снарядились мужчички, квок взяли, мотовило с веревкой, зацепы да багры. На вечер повернуло, а жара не утишилась; калила реку докрасна, до крови. Хоть бы ветерочек.

Сумарок платок вымочил, голову обернул, узлом на затылке стянул. Не дай Коза свалиться, думал, на мелкую рябь поглядывая.

Старший квоком водил в волне; глухо хлопало, приманчиво. Со стороны вслушать — или лягуха поет-надувается, или сом кормится. Остальные кто на веслах сидел, кто с баграми сторожил; талабонили тихонько меж собой. Самым главным ловцом, с мотовилом, значился дюжий мужик, здешний мукомол. Плечи нарозметь, кулаки с дыню, именем подгадали родители — Копень. В лодке стоял, ровно врос ногами.

Рыбали вокруг бучива кружили.

Привады всякой набрали: и птиц с горелым пером, и лягушек, и саранчи, и пиявки конской, и медведок, и выползков, и прочей сладкой сомовой гадости...

Квок Сумарок впервые увидел: струмент навроде рога коровьего, с рукояткой из дерева, ножка костяная, а на конце той ножки — пятачок-пятка. Старший ловок с ним был: руку набил.

Раньше, сказывал, река куда говорливее была, непокорливей, легче; к возрасту заленилась, отяжелела, сонулей заделалась. Рыба-сом в ней и поселилась. Птицу порой скрадывала, собак неумных.

А вот чтобы людей топить, того допрежде не случалось.

— Мы-то сами сома не едим, уж больно падок он мертвечину щипать, как налим... А вот добудешь мясо, подкоптишь, в узел продашь — денежка хорошая, там до сомятины лаком народ...

Сумарок на все кивал. То слышал, то не слышал, от жары марило.

Вдруг талашение началось, рыбаки шеи повытягивали, головами закрутили. Неужто подманили?

— Идет! Идет, голубочек! Ну, ребяты, ну, не подведите! Как глотнет наживу, так к берегу, к берегу сразу, на глубине не совладаем!

Сумарок вцепился в весло, пятками босыми уперся, переглянулся с соседом.

Лодку качнуло, подкинуло: ровно на мель налетели али бревно топлое ковырнуло. Проскребло по днищу. Сумарок попытался на слух прикинуть охват рыбины: выходило, что никак не меньше теленка тот сом.

— На руку, на руку не мотай, дура! — крикнул старший Копеню. — Свезет!

Охнуло, лодку дернуло, а могучий рыбак в воду с прямых ног кувыркнулся. С баграми ловчие застыли — как бросать, своего зацепишь?

Сумарок же весло бросил и, не мешкая, за борт прыгнул.