— Говори, да не заговаривайся!

Сумарок, озлившись, пихнул кнута в грудь. Тот ответил, в сердцах так толкнул, что Сумарока к стене оконной откинуло. Чудом головой не треснулся, на спину пришлось.

И то — дыхание вышибло; отуманило, не сразу смог вдохнуть.

Кнут мигом рядом оказался; на ноги его поставил, в лицо заглянул.

Ничего не сказал.

Сумарок, вздохнув, отодвинулся.

Он бы скорее умер, чем обнаружил сейчас слабость-шатость свою.

— Что за гул-гомон? — спросил вторно.

— Дичица, кровавица, старая тварь. Сучка та еще. Налетает, с ума сводит, жужжит-гудит, от того плоть живая на части рвется, ровно глина сухая крошится…Обычаем дальше бродит, на месте Колец. Мы с Вардой гул-гомон выследили по лугарам брошенным, с лежки поднять подняли, но ушел пробоем, паскуда. Аккурат на тебя выгнали, выходит.

— Варда здесь? — сердечно обрадовался Сумарок. — Славно, давно мы с ним не говорили.

Сивый фыркнул, вскинулся.

— Со мной вообще-то тоже. Брат мой тебе больше в собеседники годится?

— Брат твой меня в стены не вбивает и умывальню мою в прорубь не обращает, — отозвался Сумарок по справедливости. — Где он?

— Внизу, с людвой беседы беседует. Утешает да расспрашивает.

В дверь стукнули, Степан усы показал.

— Ох, прощения просим. Сумарок, здоров ли ты? Девицы-сестрицы сказывали, что Дареночку упас, да сам сильно битый пришел?

— Цел-невредим, — успокоил Сумарок. — Фильку вот не сберег. Спасибо, что заглянул, не позабыл.

— А то, может, помощь-пособа какая нужна? Или лекарку позвать? Так я живой ногой…

Сивый тут не стерпел молчать.

Выступил из угла, где тенью-стенью застыл.

— Слышь, ты, усатый, заездил уже. Катись, пока лутохи твои живые не выдрал, костяные не вставил.

Степан глаза выпятил, отшатнулся.

— Это что за явление?! Сгинь! Сгинь, рассыпься!

— Сейчас рассыплюсь тебе по голове!

— Сивый, — Сумарок метнулся, схватил за локоть, зашипел просительно. — Уймись, уймись, добром тебя прошу! Это же Степан Перга!

— Да хоть Степанида Медовуха! Коза, что за день такой?! — кнут сердито руку высвободил.

Степан едва поспел с дороги убраться, в простенок вжался.

— Это кто? — спросил шепотом.

Сумарок глубоко вдохнул, закатил глаз, покачал головой, воздел руки, потряс сжатыми кулаками.

— Это что-то, — вымолвил на выдохе.

— Понятно, — согласился Степан, прищурился, подкрутил ус. — Что же…Так я внизу буду. Спускайся, там, слышь-ко, сам-кнут пожаловал, знать, большая беда…

***

— Ты чего пену роняешь? — спросил Варда. — Или не поладили?

— Что за Степан Перга? — вместо ответа бросил Сивый. — Неужто тот самый?

— Представь себе, — протянул старший кнут и прибавил вдумчиво. — Надо бы испросить у него памятную закорючку на книжицу, Амуланге поднесу, ей то в радость будет.

Сивый постучал ногтями по столешнице, оставил на чистом скобленном дереве темные злые лунки.

— Давай я ему голову сорву, к книге приложим. И весело, и вкусно.

— Ну, точно ты не в духе. Давно на Тломе был? Давно ли отдыхал? Все же, сумма ошибок, поспать бы тебе…

— Пойти бы тебе. В порядке я, — мрачно отозвался Сивый, следя глазами за крутящимся подле Степаном. — Что удалось с людишей стрясти?

Варда утвердил на столе локти, переплел длинные пальцы, опустил подбородок.

— Дело дивное, а как будто ведать не ведают о гул-гомоне. Об утопице-Трехглазке вот изрядно понарассказывали. Может, ей что ведомо, сущи по своим каналам сообщение держат.

— Брех, — откликнулся Сивый.

Тут подступился с низким поклоном Степан, отчаянная головушка.

— Поздорову, кнуты. Не гневайтесь, не казните смертью, наперед выслушайте! Дозвольте слово сказать!

Кнуты переглянулись недоуменно, странным им показался зачин. Чужая земля, порядки — чужие.

— Говори смело, добрый человек.

— Не мимо молвится, что по Пестряди такова утопица бродит. Клад стережет, молодцев губит!

— Да кто же по доброй воле на Пестрядь в неурочный час сунется?

— Так дуреют молодцы от вишневого цвета да алчбы, идут себя, да не по гати, да по улочкам, да прямо ей в пасть…Рыженький вон, не трусливой руки парень, как раз взялся отыскать Трехглазку, так может, подсобили бы молодчику?