Завидная жертвенность, как ни крути.

— Держись подальше от всего этого дерьма, — сказал я ему. — И не позволяй Сьюзен утянуть тебя в могилу вслед за собой.

— Я любил ее.

— Я верю тебе.

Пистолет все еще покоился у него на коленях. Он повозился с ним, затем осторожно спрятал обратно в карман. Я отдал ему патроны, и он ссыпал их следом.

— Что ты собираешься делать, Фоллоуз? — спросил он, вставая, — весь опустошенный, ослабленный. Я знал, что он уже не оправится и не найдет другую девушку. Для стремления к чему-то новому ему не хватало ни веры в себя, ни банальной злости.

Выйдя за порог, он повернулся и жалобно спросил:

— Кто ты?

Не отвечая, я закрыл за ним дверь.

Я проглотил две таблетки обезболивающего и подождал, пока они подействуют; это произошло недостаточно быстро, поэтому я принял еще одну. Через двадцать минут звон в моей голове и боль от ожогов начали утихать.

Дети, игравшие перед домом, визжа, помчали домой, когда с неба вдруг полило. Мой верный Улисс зевнул у двери, прижался носом к косяку и принюхался. Ахиллес последовал его примеру. Я впустил собак; смех заставил их навострить уши.

Я приготовил себе обед и съел, не почувствовав вкуса. Собаки сидели, пристально уставившись на мою тарелку, заглядывая мне в рот. Улисс стал выписывать под столом плотные восьмерки, а Ахиллес одарил меня бесстрастным волчьим взглядом. Я скучал по Гомеру, моему слепому бассет-хаунду; и по тому, что он олицетворял, тоже — почти так же сильно.

Дождь усилился. Струйки небесной воды побежали по стеклам. Одно из кухонных окон было приоткрыто где-то на дюйм, и нижняя часть занавесок колыхалась и танцевала, развеваемая ветерком, как платье кокетливой леди. Улисс встал на задние лапы и выписал пируэт, глядя на ткань, передними взбивая воздух.

Я откупорил пиво, понимая, как глупо пить после приема обезболивающих. Глупая привычка последней поры — испытывать судьбу по-всякому. Я набрал номер Кэрри; после четвертого гудка включился ее автоответчик. Батарейки садились, что придавало ее голосу густой, невнятный тембр.

— Это я. Буду дома весь день. Забегай, если захочешь.

Но она, конечно, не стала бы забегать. Я лег и пять минут пялился в потолок, ловя призраков: убитые дети, Гомер, Сьюзен. Я был больше привязан к мертвым, чем к живым. Приняв еще одно болеутоляющее, я перечитал первые главы романа, который начал писать на пляже; действия Джейкоба Браунинга были фальшивыми, пустыми, мужланскими. Я не мог отличить то, что читал, от того, что написал сам. Такая книга, конечно, продалась бы — если б я когда-нибудь ее закончил.

Я просмотрел груды почты, надеясь напомнить себе, что после встречи в Монтоке у меня все еще есть жизнь. Ритуалы повседневности как-то незаметно отошли на второй план. Я свалил нераспечатанные конверты на диван, сосредоточился на газетах. Отказы сейчас читать не хотелось.

В новостях описали пожар в похоронном бюро Уайта весьма достоверно, и я даже удивился отсутствию какого-либо идеологического уклона. Меня не выставляли злодеем, жертвой или предполагаемым убийцей, выдающим себя за вымышленного Пола Прескотта; наоборот, назвали героическим добрым самаритянином, рисковавшим жизнью в попытке спасти Стэндона. Было описано, что бедняга скончался от травм, полученных при пожаре. На вопросы, заданные Арчибальду Ремфри, были даны краткие ответы по существу, но он почти ничего не добавил обо мне.

Либо лейтенант Смитфилд распорядился не разглашать сведения прессе в надежде найти убийцу, либо Лоуэлл Хартфорд приложил руку к сохранению тайны. Возможно, он просто устал от того, что его дочь помнят лишь по криминальным сводкам, и таким образом дал ей возможность упокоиться наконец с миром. Но покой Сьюзен, даже мертвой, только снился, и если Лоуэлл хоть немного знал ее, он бы это понимал. Может быть, он на самом деле выбросил ее из окна третьего этажа своего собственного дома и нанял кого-то, чтобы выследить и убить меня. Или, может, Джон Бракман сам устроил тот пожар — глупый извращенный дурак с разбитым сердцем.

Пиво и таблетки подействовали; эффект накрыл меня, как москитная сетка. Я принял еще одну таблетку; мне было интересно, хватит ли ее, чтобы убить меня. Желание сбежать от реальности любой ценой вернулось, а я ведь так долго боролся с ним.

Прошлое тянуло меня за лодыжки — как детские ручки, как морские волны; оно меня топило, а я только и мог, что в меру сил отплевываться от накрывшей с головой воды. Во мне пробудилась ностальгия. Я проглотил еще две таблетки. Мне хотелось увидеть Линду, подержать ее в объятиях какое-то время, поиграть с Рэнди — устроить грандиозную битву на ковре с фигурками черепашек-ниндзя и могучих рейнджеров, с Бэтменом и Робином, всегда готовыми к атаке… Нет, Папа-Лама. Убирайся прочь. Стоило просто закрыть глаза, и я мог снова оказаться с ними — в своем воображении. Я бы никогда не причинил тебе вреда. Капли дождя знай себе стучали, умоляя впустить так же сильно, как я желал все из себя выпустить. Я принял еще одну таблетку, допил пиво.

Все потонуло в тумане.

В помехах.

…Выброшенный из глубокой черноты с оттенком океанской синевы, сокрытой на дне затопленной канавы на заднем дворе, я закашлялся и схватился за грудь.

Я ослеп. Мать предупреждала, что такое может случиться.

Нет-нет. Просто снаружи стемнело. Измученный снами, которых я не запомнил, но о чьих сюжетах вполне мог догадываться, я выпутался из простыней, обернувшихся вокруг меня подобно савану, поняв, что к реальности меня вернул телефонный звонок.