– Твой отец об этом не знает, – проговорила Мэрион. – Я никогда не рассказывала ему, что лежала в психушке: я ведь выздоровела. И к моменту нашей встречи уже несколько лет была здорова – пожалуйста, помни об этом. Психиатры оказались правы. Я действительно переросла болезнь.

Тут была доля лжи, и Мэрион повторила эти слова.

– За меня волноваться нечего. А вот за тебя я волнуюсь. Ты еще подросток, ты очень мне дорог. Ты должен мне рассказать, что творится у тебя в голове. Если что-то не так, мы придумаем, как с этим справиться, но ты должен быть со мной честен. Обещаешь? Ты ведь скажешь мне, что думаешь?

Горячее дыхание Перри отдавало спиртным. Теперь, когда она призналась ему в том, за что винила себя сильнее всего, собственная вина показалась ей еще реальнее, еще больше неотвратимой. Мэрион вспомнила, как медлила у двери пышки, как думала, что выход только один – или подчиниться Божьей воле и посвятить себя Перри, или безбожно посвятить себя себе. От жаркого дыхания сына ее ликование улетучилось, страсть к Брэдли вызывала удивление.

– Солнышко, пожалуйста, скажи что-нибудь.

Он выпрямился, то ли вздохнув, то ли рассмеявшись, и обвел кладовую глазами, точно и не заметил, что мать сидит у его ног.

– Что тут скажешь? Не то чтобы я удивлен.

– Почему?

Он улыбался.

– Я и так знал, что проклят. Да?

– Нет-нет-нет.

– Я тебя не виню. Но это факт. У меня плохо с головой.

– Нет, солнышко. Просто ты умный и чувствительный. В этом нет ничего плохого. Наоборот, это очень хорошо.

– Неправда. Хочешь, докажу?

Перри на удивление проворно поднялся и вскочил на сундук. Достал со шкафа коробку из-под обуви. Не такой реакции она ждала. Ему было ничуть не жаль ее, не страшно за себя. Точно он щелкнул выключателем и теперь не чувствует ничего. Ей знаком этот выключатель. Худшая кара – видеть, как им оперирует твой сын.

Перри снял крышку с коробки, достал прозрачный целлофановый пакетик с какими-то растениями.

– Это стебли и семена того, что я здесь курю, – пояснил он. – Тут примерно десятая часть моей дозы, считая то, что лежит в других местах. – Он порылся в пакете. – Вот папиросная бумага. Вот трубка, я думал, мне понравится, но как-то не пошло. Само собой, верная биковская зажигалка. Мундштук. Пузырек с полосканием для рта. А это… – Он показал блестящий инструмент. – Об этом ты тоже должна знать. Это более-менее рабочие ручные весы. С такими удобно продавать траву.

– Матерь божья…

– Ты же просила быть с тобой честным.

Он закрыл коробку. Деловито, без сантиментов. Мэрион подумала, что Перри, которого она себе представляла, лишь сентиментальная проекция того милого малыша, каким он когда-то был. Настоящего Перри она не знала – точь-в-точь как Расс не знал настоящую Мэрион.

– Как же быстро все это случилось. – Она имела в виду, как быстро он стал чужим.

– Три года – не так чтобы быстро.

– Боже мой. Три года? Какая же я тупая и слепая.

– Вовсе нет. Если соблюдать определенные правила, не так уж и сложно скрыть, что принимаешь наркотики.

– Я думала, мы с тобой друзья.

– В каком-то смысле да. Но ведь я и не рассчитывал, что знаю о тебе все. И, как выясняется, был прав.

– Ты торгуешь наркотиками. Это не то же самое.

– И я этим не горжусь.

– Ты не должен торговать наркотиками.

– Между прочим, я больше и не торгую. Я пытался начать новую жизнь. Скажи спасибо Бекки.

– Бекки! Бекки все знает?

– Про то, что я торгую, вряд ли. А об остальном – да, она прекрасно осведомлена.

От такой картины – дети сговорились у нее за спиной – Мэрион вновь охватила головокружительная тревога. Оказывается, она вовсе не та, кем себя считала, – не незаменимая мать, которой дети поверяют секреты. Она провела Расса, но детей не проведешь, и ее звериное чутье мигом распознало в этом нечто вроде разрешения: если она решится их бросить, по ней вряд ли будут скучать.

– Я еще покурю, – сказала она.

– Кури.

Мэрион вернулась к окну, закурила. Она еще в соку, старые органы желания не отказали. Да или нет, да или нет. Даже забавно наблюдать, как ум ее мечется меж двух непримиримых противоположностей – меж богобоязненной матерью и грешницей, не знающей сожаления. Она высунулась в окно, насколько хватило духу, чтобы убежать от сочащегося домашнего тепла, кожей почувствовать зимний воздух. Потом высунулась чуть дальше, поймала порыв ветра. Снежинки таяли на щеках. Жизнь – бардак, и это чудесно.