Варнава захихикал. Заржали и Феодорит со своим казначеем. Филипп сделал веселую гримасу, он думал о Моте и мысленно ругал Феодорита, который помешал ему: "На тебе бы, окаянном, верхом проехаться!" Федор Догада смеялся сдержанно. Пиюков мрачно глядел в пустой кубок.

Варнава продолжал:

– Мордвин и говорит: "Ну, русский, хоть вся, хоть не вся твоя песня, а мне нужно бы отдохнуть. Твои "ти-ли-ли-ли" меня с ног свалили". Мордвин так и остался на месте, а русский дальше пошел, напевая песенки, какие ему угодно... Понял?

Варнава вытаращил полупьяные глаза на Сустата Пиюкова:

– Где же вам бороться с русскими? Мы всегда вас перехитрим... Понял?

Отец Феодорит также подал свой голос:

– И силы у вас такой нет, как у нас... Вы - народ покоренный...

Теперь уж и Филипп счел нужным присоединиться к разговору:

– Что лучше: на чужом горбу сидеть и ти-ли-ли-ли петь, либо всегда под плеткою ходить? Возьми вон Федора Догаду. Плохо ли он живет? Богат. Пользуется уважением у властей, а у крещеной мордвы почитается едва ли не святым.

– Истинно!..
– скромно опустил глаза Догада.

– А ты что скажешь, Сустат Пиюков?

– Скажу, что живу небогато, народ любит меня и если узнает... Не выдавайте меня, не губите.

– Да молчит всякая плоть человека и уста наши сию тайну сохранят до последнего часа, - провозгласил Феодорит, перекрестившись. Перекрестились и все остальные, кроме Сустата.

После этого Варнава ушел с Сустатом в соседнюю горницу за листочками о разбойнике Давиде, а Филипп опять побежал к Моте. Сердце его горело; мучила жажда ближе быть к Моте, чем раньше. Она стала скрытна, задумчива. Не убежала бы?! От этой мысли сделалось страшно. В опочивальне Филипп застал Мотю перед зеркалом. Да, она стала совсем не та, что была, когда ее он взял к себе в дворовые девушки. Того смирения уже нет. Особенно последние дни.

Не успел он снова стать перед ней на колени и сказать несколько нежных слов, как в дверь постучали. Опять Феодорит! С негодующим видом он отозвал Филиппа от Моти и увел в коридор: сообщил на ухо, что ему удалось выпытать у Сустата Пиюкова о готовящемся в скором времени в Терюшах бунте, Сустат назвал имя Несмеянки и нескольких русских мужиков, указал место, где хоронятся разбойники...

Феодорит захлебывался от радости и потирал руки:

– Теперь, друг мой, епископ наградит нас... Воспоследует его и высочайшая благодарность... Пиюкову приготовь сто рублей, Оранский монастырь оную сумму тебе возвратит... Человека надлежит одарить. Нужный. Епископ разрешил.

Филипп беспрекословно выдал Феодориту деньги, а сам побежал к Моте. У Феодорита раздувались ноздри. Он тихо последовал за Рыхловским и стал обшаривать дверь - нет ли какой щели, чтобы посмотреть. Не нашел и с грустью вернулся обратно к гостям, кусая губы.

Мотя сказала Филиппу:

– Нехороший ты человек...

– Чем же я плох для тебя?..

– Чего ради ты назвал попов к себе?..

– Хочу жениться на тебе... по-христиански. Советуюсь.

– Не обмануть вам меня! Знаю все. А чего ради Сустат Пиюков?

– Не надо мне никого... Хочешь разгоню всех?

– Зря я тебя не отравила!
– зло, с насмешкой, ответила Мотя, оттолкнув его прочь.
– Скажи мне спасибо! Но все равно ты умрешь.

Филипп вытаращил на нее полубезумные глаза и вдруг, уткнувшись ей в ноги, зарыдал: "Мо-тю-шка!"

За дверью раздались голоса, звавшие Рыхловского. Он вскочил, прислушался. Забарабанили в дверь. Вытер слезы.

– Девок! Девок!
– исступленно вопил Феодорит.

Филипп Павлович притворился веселым. Открыл дверь. Ворвались Феодорит и Варнава.

– Веди девок... Нехай спляшут!..
– И кивнули в сторону Моти.
– Веди и ее. Мать пресвятая! Гуляем сегодня!

Рыхловский сбегал к Феоктисте, а через несколько минут десять дворовых девушек, прячась одна за другую и стыдливо закрывая лицо, вышли к гостям.

– Мотя!
– крикнул Рыхловский.
– Ну!

К его великому удивлению, Мотя с большой охотой, веселая, вышла на его зов. Быстрым взглядом оглядела всех.

– Начинайте!
– торжествующе, любуясь на своих дворовых девушек, кивнул головой Рыхловский.

Они запели робко, стараясь не смотреть на гостей, потому что песня была площадная, сквернословная. Песню эту Рыхловский перенял у соседнего помещика и обучил ей своих девушек.

Глаза у Феодорита, у казначея Сергия, у Варнавы разгорелись. Монахи похотливо рассматривали голые плечи и руки девушек, одетых в одинаковые сарафаны, и притом без рубашек.

Когда кончилась эта песня, Рыхловский крикнул, чтобы пели плясовую.

Мотя вышла вперед. Как только девушки запели, она пустилась в пляс. За ее движениями трудно было уследить, так они были быстры и легки. Сам Филипп Павлович, красный, возбужденный, вскочил на скамью и давай прихлопывать в ладоши. Монахи тоже прихлопывали в ладоши. Мотя, казалось, обезумела... Она бедово играла глазами, проходя мимо Феодорита, как бы невзначай наклонялась к нему, то заламывала в истоме руки за шею, то наклонялась, как бы подметая снег, то простирала в бурном порыве вперед руки, как бы желая обнять.