Генерал не был любителем бумаг, тем более когда они подаются младшим командиром, который, став по команде "Смирно", настаивает на прочтении своего рапорта.

Говорили, что Серегин, не моргая выслушав всю брань, в ответ на взбешенный вопрос генерала: "Да кто ты такой? Ты это понимаешь?!" - доложил бодро: "Так точно! Эвакуатор сержант Серегин. На личном счету шестнадцать тяжелых, двадцать восемь средних, доставленных к месту ремонта с момента выхода их из строя без дополнительных повреждений благодаря наличию мощного тягового средства".

Прочитав рапорт, генерал спрятал его в карман кителя. Спросил Серегина:

"Награды имеешь?"

"Имею", - сказал Серегин.

"Так что тебе от меня надо?"

"Разрешите оставить тягач".

"Не могу, - покачал головой генерал.
– Нет у меня сейчас такой возможности. Ты прав, но и я прав..."

А спустя некоторое время пригнали к эвакуаторам на своем ходу немецкий тяжелый танк, и он был передан сержанту Серегину от имени генерала Попова, по его особому приказу, для сержанта эвакуатора Серегина. Этот танк был добыт в последнем бою, которым командовал генерал.

Закончив историю с тягачом, Буков пояснил Зуеву:

– Я это к чему? Мастерство не специальность, а особенность человека. Специальностей всяких бесчисленно. Но чем светятся? Человеком! И человеку специальность тоже светит, когда она цель жизни по призванию.
– Произнес со вздохом: - Машины я обожаю.
– Признался: - Тянет.

И сейчас, говоря о задании, Зуеву не хотелось излагать его Букову только тоном приказа, поэтому он позволил себе отступление, как бы только для того, чтобы еще раз подтвердить Букову, что работа в Особом подразделении для самого Зуева есть продолжение того, что стало его призванием.

IV

Особое подразделение разместили в доме рядом с районной комендатурой. Дом был покинут владельцами, бежавшими на запад, и весь он был начинен вещами, свидетельствовавшими о богатстве, избалованности его прежних обитателей.

Но ко всем этим вещам служащие подразделения относились с какой-то брезгливостью. В спальне, где стояли огромные, как платформы, кровати, наставили топчаны. Не притрагиваясь к фарфоровым сервизам, ели из армейских котелков на кухне, которая и стала главным местом сбора подразделения. И когда дневальные получили приказ от Букова прибрать помещение, они сделали то, что подсказывали им их солдатские привычки, - унесли все крупные и мелкие вещи в одну комнату, заполнив ее до потолка, словно складское помещение. И хотя после такой приборки всюду на полу объявился мусор и пыль от снятых ковров, Буков объявил удовлетворительно:

– Вот теперь нормально!
– И пожаловался: - А то что получалось? Повернуться негде. Что-нибудь заденешь. Натолкали имущества. Все время на психику давило. Неловко все-таки: чужим пользоваться не приучены.

– А они?

– Чего они?

– Как они нас грабили!

– Ты что, Должиков, лепечешь, ты соображаешь?

Должиков - тощий, долговязый, испитой, со впалой грудью, в обвисшем обмундировании - стоял, прислонившись спиной к стене, и, в упор глядя на Букова, сказал:

– Они к нам в квартиру вселились. До смерти буду все помнить. До самой своей смерти.

– Ну, теперь ты в их доме...

– Вам хорошо, вы воевали и того не видели, что я видел.

– Конечно, фронт для солдата вроде курорта, все время на природе, иронически заметил Буков, - питание по норме. И физзарядка в бою, чтобы не полнеть.

– А я за фашистами ночные горшки выносил.

– Ну, это кто на что способен...

* * *

Буков почувствовал недоверие к Должикову, когда впервые увидел его. Первые слова, которые сказал ему Должиков, указывая на войлочный самодельный футляр, который он бережно положил на койку, были:

– Пожалуйста, не трогайте, здесь у меня музыкальный инструмент.

– Ну! А я подумал - слесарный. Балалайка, что ли?

– Скрипка.

– Скажи пожалуйста - скрипка. Ее, значит, на койку, как куклу, а автомат, как топор, под лавку? Хорош солдат!
– Спросил примирительно: Может, сыграешь?

– Нет.

– Почему ж так?

– Сказал - нет.

– Ты что же, во всем такой принципиальный?

– Вам поговорить хочется?

– Интересуюсь, что ты за человек.

– Биографию рассказать?

– Смотри, какой ершистый!

Должиков осторожно погладил рукой скрипну в футляре, спросил:

– Вы действительно любите музыку?

– Расстраиваюсь, это верно.

– То есть как расстраиваетесь?

– Очень просто, не в себе становлюсь.

– Зачем же тогда просили, чтобы я играл?

– Да ты что меня допрашиваешь?

– Интересуюсь, что вы за человек...

"Дерзкий парень, нахальный", - решил Буков и неприязненно посоветовал:

– Ты все-таки, когда к старшему по званию обращаешься, держи себя в норме, ясно?..