Итак, «Ночной разговор» решили мы изложить прозой. Чтобы никто не мог сказать: дескать, автор к чужому куску руку тянет, хлеб отнимает.

— Давай, браток, не стесняйся, вот сюда, в красный угол, проходи, — сказал Шамилов и похлопал гостя по плечу.

Гата оглядел комнату и оттопырил губу: ничего, мол, особенного, дом как дом.

— Видела раза два, как ты верхом на своей трещалке носишься, — сказала Асылбике. — Гляди, как вымахал! Садитесь, чай стынет. Я пойду этих тупорылых наведаю…

Шамилов прошелся от застолья к порогу и обратно. По тому, как тер виски, было видно, что он даже собственные печали позабыл, о том лишь думает, как ученика от такой напасти выручить.

— Ба-ба, что с вами? Один туда-сюда носится, другой унылый сидит, словно топор в воду упустил, — с порога сказала Асылбике. — Ты бы сел, отец. Чай совсем остыл. Про тупорылых этих говорю, не по дням, а по часам растут, не сглазить бы.

— Оставь-ка ты их! — перебил ее хозяин. — Тут дела поважней, чем эти прорвы. Ты это… иди ложись, чай я и сам хорошо разливаю.

Асылбике спорить не стала:

— Ладно, ладно, отец, — и, отчего-то подмигнув Гате, ушла во внутреннюю половину.

— Так-так, — сказал Шамилов и, подперев щеку, испытующе посмотрел на бывшего своего шакирда. — Ротозейство! Мое ротозейство! Вот бестолковый! Не учуял. А я-то думаю: парень жизнь повидал, что к чему разбирается, и вдруг «ГАЗ» оставил, на председательскую машину пересел! Там на две руки одна работа, а тут — ни сна, ни отдыха, и все по чужой указке. У Кутлыбаева-то по струнке ходят. Крутой. Такие были волосы — наголо обрил.

— Пустяк, — хмуро сказал Гата. — Кутлыбаев-агай хоть и молодой еще, но человек что надо. Строгий, конечно. Но я с ним в любую погоду в открытое море, на любой посудине…

— Полностью согласен. На председателя нам повезло, как он за дело взялся, колхоз богатеть начал, — с растерянным лицом на полуслове подхватил Шамилов. Боясь, как бы слова, вылетевшие невпопад, не дошли до Кутлыбаева, добавил веско: — Ты меня извини, браток, я так скажу: я нашего председателя за отца родного почитаю.

Помолчали. Шамилов решил зайти с другого боку.

— В ауле-то уже обвыкся, по Одессе не скучаешь? — спросил Шамилов, подвигая чашку к гостю.

— Ых-хым… — сказал Гата. По ответу было видно, что краткий жест он ставит выше любого красноречия.

— И мне так показалось. Пусть там из серебряной тучи золотой дождик льет, а на родине лучше. Где тот край, чтобы с Куштиряком сравниться? А вот мои сыновья не поняли, уехали, недотепы… Что вернулся, за ответственную работу взялся — похвально. А как насчет женитьбы? Не намереваешься?

От куштирякской манеры учителя резать напрямик по лицу Матроса пробежал румянец. Но оставить вопрос без ответа было неудобно. И вместо давешнего «ых-хым» сказал: «Эх-хем», — помягче.

— Полностью согласен. Пора, давно пора. Чаю, чаю изволь. А может… и рюмочку, того, пригубим?

Гата Матрос поднял ладони к плечам:

— Пас!

Лицо Шамилова просветлело, даже мысли, весь вечер не дававшие покоя, позабылись.

— Молодец, брат, одобряю, с полным удовольствием подписываюсь! — Ис этими словами, взяв стакан, он подошел к застекленному шкафу, налил из графина чего-то красного и махом выпил. — Душа не на месте.

Тут и у Гаты язык развязался:

— Если из-за этого пить, то мне с моей душой впору по этому зелью вплавь пуститься.

Шамилов поднял брови:

— Ты-то чем маешься? Живешь, как птица в небе, как рыба в воде.

— Эх, агай, — сказал Гата, вскочив с места. — На рыбу невод есть, на птицу силки! Душа горит!

— И тебя подцепили? Ну-ка сядь. Такое горе, а ты от своего учителя таишься. Эх, Гата, Гата! Кто тебя первым буквам научил, глаза открыл, в широкий мир вывел? Нет чтобы взять сразу и посередке выложить!

— И не говори, агай! — махнул рукой Гата.

— Совсем голову заморочил этот Фаткулла, — сказал он, вспомнив, что лишь при этом имени Гата принял приглашение. — Ходит, слова из него не вытянешь.

— Ых-хым.

— Вот именно. Ты мне вот что скажи: коли ты в новый дом переезжаешь, старый дом тебе да место старой бани зачем? Вы с Танхылыу в клубе всегда вместе, ничего не говорила?

— Эх, агай!.. — Гата Матрос опустил голову. И такое было на лице страдание — любой, даже не такой проницательный, как Шамилов, с одного взгляда все понял бы.