Михаил Васильевич Скопин-Шуйский — мой будущий министр обороны. Никаких министерств я вводить не стану, по крайней мере, не буду использовать это словно, но специализированные ведомства для улучшения системы управления, вводить стану. Так что «Изба обороны», или еще как назову, но руководить там будет Скопин-Шуйский.

И здесь так отлично с этим назначением получается: молодой мужчина обладает талантом и ему судьбой предписано, стать великим полководцем, с другой же стороны — он самый знатный из всех бояр, что рядом со мной. На самом деле, в местничестве Скопин-Шуйский стоит даже выше, чем Василий Шуйский. Так что с таким назначением я не только не сломаю традицию, но на фоне иных возвышающихся людей Михаил Васильевич будет примером комплексного подхода в кадровых вопросах.

— Я буду с тобой, государь! Коли направишь выбить Василия Ивановича с Новгорода, я сделаю это, не сумлевайся. На том крест поцелую, — сказал Михаил Васильевич, но, а я не стал напоминать о том, что он уже целовал крест мне на верность.

Тогда, как только прибыл в Москву, Гермоген, что нынче спрятался в Троице-Сергиевой лавре, снял со всех клятву крестоцелования. Но Гермоген не мог этого сделать, так как стал патриархом неправедно. И вообще, пока еще жив патриарх Иов, не может быть на Руси иного Владыки, только исполняющий обязанности.

*………*………*

Москва

3 августа 1606 года

Ксения Борисовна Годунова уже два дня находилась в Москве. Она ждала, когда Дмитрий Иванович, или тот кто скрывается под его личной, придет лично. Это был такой жест, демонстрирующий, что Ксения не утеряла гордость и память, не забыла, что царевна. А он… для нее этот человек не царь, но Ксения не собиралась говорить об этом. Да, и понимала женщина, что именно сейчас говорить о самозванстве царя бесполезно. Ее просто сочтут глупо мстительной особой.

Но было и иное, женщину тянуло к этому человеку, она только в монастыре стала забывать те смешанные и сложные эмоции, что ощущала с ним…

— Дочь моя, отринь гордыню. Иди к нему! — сам патриарх Игнатий прибыл для разговора с Ксенией.

И то, что Ксения Борисовна признала в Игнатии патриарха говорило, что бывшая царевна готова к компромиссам. Ранее, когда ее насильно везли в монастырь, царевна говорила, что патриарх на Руси только один — Иов.

— Не гоже, Владыко, мне царевой дочери… — начала в очередной раз отказываться Ксения, но была перебита патриархом.

— В Суздальском монастыре, инокине Ольге найдут место, — сказал Игнатий.

Ксения рассмеялась.

— Владыко, ты пугаешь меня обителью? — просила Ксения, ухмыляясь.

Когда Татищев просил ее, Ксению Борисовну, повлиять на решение царя Димитрия Иоанновича, чтобы государь сменил гнев на милость, женщина вдруг поверила, что вновь способна стать даже не царевной, но царицей. Однако, когда она прибыла в Москву, ее не то, что не встречали бурно и с овациями, инокиню Ольгу поселили в какой-то захудалый дом, что на окраине стольного града, но не более того.

После прибыл посыльный, который привез повеление инокине Ольги прибыть к царю. Ксения в вежливой форме отписалась, что царевна Ксения Борисовна прибудет для разговора к государю, если ее пригласят приличествующе статусу. Женщина была уверена, что последует торжественность, сопровождение царскими рындами до Кремля, или еще какие-нибудь атрибуты, подчеркивающие царственный статус Ксении. Тем более, что она не оставалась одна.

«К царице» приходили разные люди, чаще женщины, что просили за своих мужей. Это паломничество, казалось, к простой инокини, еще больше убедило Ксению в том, что она, действительно, царица. Она пребывала в иллюзиях, что вопрос о признании пострига незаконным, уже решился, что государь готов признать чадо, который во чреве Ксении, своим ребенком, а ее в скорости поведет под венец.

А после принесли короткое письмо от него, где писалось лишь: «Не долго, но я подожду». Димитрий, этот сластолюбец, который плакал у нее на руках, сокрушался, что придется отсылать Ксению в монастырь, потому как он оказывался заложником обстоятельств. Он теперь ждал, чтобы она, словно и не царственная особа, самолично, без свиты, пришла к нему, поклонилась, чем признала в нем истинного царя.

— Да отчего вы упертые такие? — сокрушался Игнатий.

Два часа назад патриарх Игнатий разговаривал с государем, уговаривал того прислать подобающее будущей царице сопровождение, но Димитрий Иоаннович отказался это делать, ссылаясь на то, что решение о какой-либо женитьбе он не принял, а венчаться лишь потому, что царь принял политику единения и преемственности династий — это неправильно.

— Поверь, дочь моя, он стал иным. Порой я уверен, что предо мной иной муж, а, взгляну на него, так, нет, тот это человек. Метаморфозы, — сказал патриарх Игнатий, разведя руками.

— Все ты, Владыко, в свои речи слова греческие вставляешь, — у Ксении вспыхнули глаза и налились гневом. — Он силой меня взял. Вечером приходил во хмели, брал силой, утром приходил и прощения просил. Кабы ни дите, что во моем чреве, я бы и не стала приезжать к нему.

— Кабы сердце твое лишь гневом было наполнено, не было бы тебя, дочь моя, в Москве. Осталась бы в монастыре, и никто тебе ничего не сделал, ни дурного, ни доброго. Покорись, Ксения, яко жена повинна покориться мужу своему.