Черпал и выплёскивал, как приговорённый. В этом занятии было что-то безумное: брать воду, лить в воду, брать воду, лить в воду…

Очнулся только на Галин крик:

– Заглох! Мотор заглох!

Он выпрямился и сквозь поливающий, сделавший лицо деревянным и тупым, дождь посмотрел на неё.

Галя, конечно же, не плакала, просто лицо было сырым, искажённым, и губы точно свело.

– Чёрт с ним, Галя! – крикнул он. – Ничего!

“Кто на море не был – тот Богу не молился”, – вспомнил Артём где-то когда-то слышанную фразу.

Она не имела к нему никакого отношения.

Артём разыскал ещё один черпак – и уже вместе они вычерпывали воду, иногда сталкиваясь руками и не очень глядя по сторонам. Вокруг была погибель, одинаковая и холодная.

Дождь закончился разом, в секунду.

Гроза пошла дальше.

Ветер сделал ещё круг и ушёл, подсекая острым хвостом волны.

…Облегчение было коротким.

Они успели только друг другу улыбнуться еле живыми, отбитыми до синевы лицами. У неё свисала чёлка – мокрая, набрякшая, как поломанное птичье крыло. У него – он сам не знал, что у него, наверное, какое-нибудь оловянное, с тифозным румянцем лицо – и черпак в руке.

Улыбки ещё оставались на лицах, а уже было понятно, что мотор молчит и они застыли посреди воды.

Галя прикоснулась к мотору, погладила его – в этом движении было что-то говорящее, болезненное: что ж ты так? как же мы теперь?

– Может, попробуем? – предложил Артём отчего-то почти шёпотом.

Вода плескалась о борт.

– Эйхманис всегда говорил: прежде чем чинить машину – дай ей подумать, – с трудом, словно у ней сдавило в груди, сказала Галя.

Загромыхал гром где-то вдалеке.

Оба посмотрели в ту сторону – вперёд: может, там что-то ещё покажется, кроме грома. Впереди было тёмно-сине, почти беспросветно.

И Галя, и Артём осознавали: если сейчас попробовать завести мотор, а он не заведётся – это будет конец, крушение.

Хотелось отсрочить этот миг.

Наверное, нужно было ещё утром, на суше, установить мачту, закрепить парус – и сейчас бы его подняли. Чтоб не возиться посреди моря – замерзающим на ветру, перепуганным людям.

Укутали мотор, как ребёнка.

Выпили водки.

Довычерпали воду.

Залили топлива.

Посидели и выпили ещё по глотку.

Галя долго смотрела куда-то в небо, потом, вроде и не всерьёз, спросила, на Артёма взгляда не переводя:

– Давай застрелимся.

– Ага, а зачем я столько выживал, – сразу же ответил Артём.

Он не выносил таких разговоров, и ответил в той тональности, которая сразу позволила закрыть тему.

…Терпеливо прождали почти полчаса.

Рванули шнур – и мотор завёлся.

Артём захохотал. Галя тоже улыбнулась. Она дала оборотов с таким остервенением, словно чем громче мотор работал, тем лучше.

Понеслись поперёк моря.

С полчаса молчали, вглядываясь во все стороны света.

Потом Артём смотрел на Галю.

Луч невидимого заходящего осеннего солнца на её лице – будто единственный во всём свете.

– И всё-таки, Галь? – громко, чтобы перекричать мотор, спросил Артём. – Куда мы поедем?

Галя перевела медленный, сощуренный от ветра взгляд на Артёма.

– У норвежцев есть зверобойные концессии, и они плавают вдоль Мурманского побережья до горла Белого моря и даже заходят в него. Я надеюсь, что мы их встретим. А ещё на Западном Мурмане живут норвежцы-колонисты. К ним тоже никто не догадывался бежать… Но нам пока рано об этом думать… Не пропустить бы следующие острова…

“Рано, не рано – а вдруг я больше никогда не вернусь в Россию? – удивлённо подумал Артём, – …что я потеряю?”

Он зажмурился на секунду, увидел шмеля на стебле, лошадь, подрагивающую селезёнкой, воронье гнездо, младшего брата, фотоателье на Мясницкой, снеговика у дома, строчку стиха…

Быстро отмахнулся: пена всё.

“Нет”, – ответил сам же себе, но снова отмахнулся.

“У женщины нет Родины. Её Родина – мужчина, – говорил на Соловках то ли Василий Петрович… то ли Бурцев… то ли Мезерницкий? Кто-то из них – бывших белогвардейцев и бывших живых людей. – Родина у женщины появляется, когда у неё появляется муж. Или дети. Дети бросают Родину – и у матери снова её нет. Родина там, где сердце ребёнка…”

Кто же это говорил?

Свет небесный располагал хоть к каким-то размышлениям – но чем меньше его становилось, тем нелепей и даже злонамеренней становились отвлечённые мысли: вес их уменьшался с каждым мигом – какая Родина, какой шмель на стебле, какое сердце – одна вода и соль в мире, вода и соль.