“На баланы бы тебя, там всё необходимое есть”, – беззлобно думал Артём.

“Розмаг” оказался аккуратной деревянной избой, стоящей на зелёной лужайке, вдали от всех остальных построек: что-то во всём этом было сказочное.

Внутри пахло как из материнской посылки: съестным и мылом, сытостью и заботой.

Товары подавали четверо продавцов, тоже лагерников, преисполненных своей значимости, – на такую работу без хорошего блата было не попасть.

“Выбор в «Розмаге» не обескураживающий, но простой и самоуверенный, как советская власть”, – сказал как-то Василий Петрович.

Так и оказалось.

Килограмм сельди стоил рубль тридцать, колбасы – два пятьдесят, сахара – шестьдесят три копейки. Одеколон – пять рублей двадцать пять копеек, английская булавка – тридцать копеек за штуку.

Имелись два вида конфет и мармелад – тот самый, которым Афанасьев угощал Артёма. Пшеничный хлеб, чай. Оловянные тарелки, ложки, кружки. Зубной порошок, пудра, румяна, помада для губ, расчёски. Продавались также примус, печка-буржуйка, чугунок и огромная кастрюля.

В отделе одежды предлагались валенки, войлочные туфли, штаны, бушлаты, шапки и огромное количество разномастной обуви, беспорядочно сваленной в несколько ящиков.

– Приобрести, что ли, одеколон? – сказал Артём. – И мармелада к нему. Будем растираться одеколоном и есть мармелад. Как вам такой распорядок на вечер?

– Да, можно, – совершенно серьёзно поддержал его Осип. – А у меня нет денег, – быстро объявил он. – Не купите мне?.. эту… – и, почти наугад поискав пальцем, указал на булавку.

“Вот Анчутка…” – подумал Артём, но купил, конечно: сам же потащил его в магазин.

Осип тут же, не глядя, положил булавку в карман.

Ещё Артём приобрёл полкило колбасы, шесть конфет и тарелку с ложкой – вчера он Василия Петровича так и не увидел.

“Надо бы купить буржуйку, – размышлял Артём и тут же сам с собой издевательски спорил: – А ты уверен, что так и будешь в келье жить? Пойдёшь, мой любезный, на общие работы опять! И будешь с собой таскать буржуйку зимой в лес!”

По пути назад встретили возле кухонь троих фитилей, дожидавшихся, пока повезут на помойку объедки. Надо ж было попасть ровно тогда, когда повар выставит бак и, по сложившейся уже традиции, вернётся на минуту в кухню. В это время фитили рылись в баке, находя кто капустный лист, кто рыбью голову.

Они сами были похожи то ли на обросших редким скользким волосом рыб, то ли на облезших, в редких перьях и грязной чешуе, птиц.

Артём был чуть раздосадован, что ему портили настроение.

– Зачем они это делают? – ужаснулся Осип. – Послушайте, нужно отдать им колбасу, – он схватил Артёма за рукав. – Эти люди голодные, а у нас есть ещё.

– Да, сейчас отдам, – с неожиданной для него самого злобой вырвал рукав Артём. – Отдайте им свою булавку лучше.

– Зачем им булавка? – не унимался Осип. – Они голодны!

– Идите к чёрту, – сказал Артём и пошёл быстрей. Через минуту Осип нагнал его.

Руку он держал в том кармане, куда положил булавку. “Правда, что ли, хотел отдать?” – подумал Артём с лёгким презрением.

– Вы что, не видели фитилей? – спросил он, немного остыв.

– Фитилей? – переспросил Осип и, поняв, о чём речь, ответил: – Нет, почему-то мне это не попадалось.

Слово “это” прозвучало так, будто Осип вынес на своих длинных пальцах что-то неприятное, вроде детской пелёнки.

– Ну, представьте, что “это” – мираж, – сказал Артём. – По Монжу.

– По Монжу? – переспросил Осип и, помолчав, добавил: – Нет, это не мираж.

– Вы вообще почему здесь очутились? – спросил Артём быстро.

– Меня посадили в тюрьму, – объяснил Осип.

– Надо же, как, – сказал Артём.

Они уже были возле своего Наместнического корпуса.

– Эй! – позвали, судя по всему, Артёма. – Стой-ка!

Он оглянулся и увидел Ксиву, Шафербекова и Жабру, поспешающих наперерез.

“Шесть рублей 22 копейки, полкило колбасы, шесть конфет”, – вталкивая Осипа в двери корпуса, перечислил Артём про себя всё то, что мог потерять немедленно.

Не считая жизни, про которую забыл.

– Вроде бы нас, – сказал Осип, чуть упираясь у поста дневальных.

– Нет-нет-нет, не нас, – больно толкая его, шептал Артём, готовый закинуть Осипа на плечо и бегом бежать на второй этаж: учёный был тщедушен и вообще неприятно гибок под одеждою, словно сделанный из селёдочных костей.