— А после проповеди опять на дачу?

— Конечно. «Саабы» не могут жить в душном городе.

— А вы можете?

— Мы привычны к духоте. Они же на нас не похожи. Вы пойдете слушать проповедь? — переменил он разговор, — «сааб» Ш. будет говорить о претворении; он должен доказать, что язычники-армяне напрасно верят, будто вино и хлеб претворяются в кровь и плоть Иисуса Христа.

Я ничего не ответил и удалился. Он был обижен моим равнодушием — почему я не остановился посреди улицы, чтоб часами спорить о претворении хлеба и вина в кровь.

Я купил все, что мне нужно было, и вернулся в трактир.

Аслан и Джаллад не приходили весь день. Вечером я сидел один и ждал. Сальная свеча тускло освещала комнату. Царила глубокая, гнетущая тишина. В соседней комнате одни спали, другие ужинали, сидя у самых дверей.

Невыносимая духота стесняла дыхание. Я посмотрел на свечу: целый рой легкокрылых бабочек резвился вокруг огня, свет привлекал, свет радовал их, вокруг света трепетали, резвились они; но чуть касались крыльями, сгорали и гибли в нем… бедные, злосчастные жертвы света!..

Аслан и Джаллад вернулись очень поздно.

Велико было мое удивление при виде Джаллада. Он преобразился с головы до ног, на нем был европейский костюм. Как был к лицу этот костюм, какой внушительный вид придавал ему! По-видимому, такая одежда была привычна для него с самых детских лет!

Улыбаясь, поклонился он мне и спросил:,

— Удивляешься?

— Удивляюсь! — ответил я и схватил его за руку.

Аслан снял шапку и молча сел на подстилку. А Джаллад стал поспешно собирать свои вещи. У дверей ждал слуга. Он вошел, взял хурджин и удалился.

— Ты уезжаешь? — тревожно спросил я.

— Нет, не уезжаю, — ответил он ласково, подошел ко мне, положил руку мне на плечо. — Я должен остаться в этом городе, мои вещи я послал в нанятую мною комнату.

— Значит, мы должны расстаться с тобою?

— Да, должны расстаться…

Голос его дрогнул.

В последние дни я до того привязался к нему, полюбил, до такой степени проникся уважением к нему, что сердце во мне упало, когда я узнал о разлуке. Я стал умолять его:

— Хоть одну ночь останься с нами!

— С удовольствием остался бы, но нельзя.

Потом он переменил разговор.

— Но и вы не останетесь здесь долго!

Аслан, молча наблюдавший излияния наших чувств, еще более огорчил меня, заявив:

— Мы должны оставить город через несколько часов.

— Ночью?

— Да, ночью!

Что случилось? Что за надобность так спешить? Они ничего об этом не сказали. Только на лице Аслана я заметил глубокую печаль. Очевидно его также угнетала мысль о разлуке с любимым другом.

Наступила тяжелая минута расставания. Джаллад подошел к Аслану, обнял его. Ни слова не сказали друг другу… Словно замерли в объятиях. Голова одного покоилась на плече другого. Молчали, но молчание было красноречивее слов.

Ах, как прекрасна, как возвышенна истинная дружба! Как много в ней величия души! Смотря на них, сердце мое наполнялось священной теплотой, чувства мои облагораживались…

Джаллад оставил Аслана и подошел ко мне. При расставании с Каро я не плакал, но когда дрожавшие от волненья руки Джаллада обвились вокруг моей шеи, я не мог удержать слез. Он также был взволнован; его кроткие, ангельские глаза были полны слез.

— Не печалься, Фархат, — сказал он мне, — ты имеешь прекрасного, доброго руководителя, который поставит тебя на верный путь!..

Почти те же слова я слышал от Каро в минуту расставанья. Что они означают?

Мы вышли провожать Джаллада. Дошли до лестницы. Здесь он остановил нас, еще и еще раз пожал нам руки и спустился вниз. В дверях он обернулся, кивнул головой и вышел на улицу. Мы долго неподвижно стояли над лестницей, устремив глаза на дверь, за которой скрылся благородный юноша!..

Вернувшись в комнату, мы не сказали друг другу ни слова, подавленные тяжелыми переживаниями. Аслан устало опустился на подстилку, а я сел возле свечи. По-видимому, Аслан пробродил целый день. Вскоре он задремал. Вокруг свечки легкокрылых жертв света стало еще больше: кругом валялось множество самоотверженных почитателей света!..

Глаза мои блуждали по комнате, будто искали следы пребывания здесь Джаллада. Вот его оружие; неужели он забыл взять с собою? А, может быть, ему не понадобится это орудие смерти? Он взял с собою только хурджин, в котором, как святыня, хранились листки пергамента, найденные им в Ахтамарском монастыре.