Не находя себе покоя после потери тысячи. Егорка поехал к Двинскому. Со всеми подробностями, не упустив ни одной мелочи, рассказал он о своем горе Александру Александровичу.

— Фон-Бреверн не тебя первого обделал. Правда, в Питере, а не здесь. За такие штуки он и из гвардии вылетел… Барыня не жена ему, попросту панельная девка, шлюха, но только господская… Дело твое совсем безнадежное! Ухнули денежки, словно в печи сгорели.

Бледное лицо Егорки побелело до синевы. Порывисто дыша, словно после длительного бега, он вынул двадцатипятирублевую бумажку.

— Бери! Бери! А спасешь мои деньги, — зубы у Егорки стучали, — еще не пожалею! Вот ей-богу!

— Смекалист, брат, — Двинской подмигнул парню, с интересом наблюдая за его лицом, — за тысячу, конечно, не жалко полсотни отвалить? Да разве кто видел, как она у тебя деньги взяла? А может, и исправник сам вытащил их… Словом, пропал твой капитал, хозяин…

Слезы повисли на ресницах Егорки, но он попытался улыбнуться:

— Давай… хоть пополам!

«Вот яркий образец рыцаря наживы, — подумал Двинской, — вначале четвертную посулил, а теперь и пятисот не жалеет! Понимает, что лучше пятьсот потерять, да зато столько же назад вернуть. Ему хочется плакать, а он улыбается, чтобы не показать своей беспомощности. По таким типам можно хорошо душонку хищника изучить!

Егорка молчал, заискивающе поглядывая на всезнающего Доку.

Двинской поднялся со стула:

— Нет, Егор, не помощник я в твоем деле, грязное оно… Иди…

После ухода Егорки Александр Александрович закрыл дверь и задумался. Из оцепенения его вывел тревожный звон колокольчиков — мимо окон музея промчалась тройка исправника. В санях, втянув голову в бобровый воротник, сидел фон-Бреверн, а рядом с ним — закутанная в меха женщина. Позади них виднелись поставленные боком два чемодана, ярко-желтая фанерная коробка и кожаный баул.

«Ей-богу, исправник свою стерву куда-то сплавляет», удивился Двинской.

В самом деле, на добытую от Егорки тысячу фон-Бреверн избавлял себя от смертельно надоевшей ему Софи Блюмкорс.

В районе Сороки начинало заметно теплеть. Старики, хмуро поглядывая на своих домочадцев, все чаще и чаще вылезали из теплых изб на улицу, к чему-то присматривались, прислушивались, медленно бродили по склону речного берега и даже уходили в лес.

Случалось, что старожил, занятый таким таинственным делом, встречался с другим стариком.

— Примечаешь, Зосима Фролыч?

— Как не примечать, Савватий Миколаич, и ты, чай, смекаешь?

— Смекаю, смекаю помаленьку.

Старики расходились, и на обратном пути кто-нибудь из них обязательно заглядывал к другому.

— Заприметил ли, Зосима Фролыч, с какой стороны ветер? Ворона-то как кричит?

Оба понимающе кивали головой.

— Снег через дорогу переносит, — шепотком, как будто тая от кого-то секрет, добавлял Савватий, — это примета верная-а-а, крута весна будет…

— Хосподь с тобой! — Зосима сокрушенно разводил руками. — Будто не приметил ты, каки воды? Помяни меня, еще льду стоять…

— Ой, ошибсе ты, Зосима Фролыч.

— Не ошибсе, Савватий Миколаич. Помяни мое слово!

Разойдутся рассерженные друг на друга старики и не один раз, даже ночью, озабоченные, выйдут из дома во двор. Но вот наступит, а затем пройдет весна, а старики, встречаясь, еще долгонько будут поминать, кто же из них ошибся. При случае оказавшийся правым пренебрежительно скажет о другом:

— Не шибко знаткой… Во какой случай был, — и неторопливо, со множеством отступлений, поведает об ошибке земляка.

Так из года в год, из поколения в поколение старые поморы всего Беломорья следили за приходом весны. Много суе верного было в приметах, но в то же время много верных и правильных наблюдений накапливалось веками у рыбаков. Но едва ли не самым надежным признаком наступления весны было появление утомленных «вешняков», идущих из разных селений Беломорья к Мурману.

Конечно, такие партии мурманщиков не останавливались у богатого лавочника Трифона Артемьевича. Тому и без них было много хлопот или, как он говорил жене, убытков по горло. К его дому подъезжали только покойные, увесистые сани. И, подчиняясь законам поморского гостеприимства, Трифону приходилось покорно кормить и поить проезжающих хозяев.

— Нет горестней доли, чем на проходной дороге жить! — каждую весну сокрушался Трифон. — Это же не дом, а постоялый двор! Всех-то благотвори задарма, да еще ручку жми стервецу и благодари, сам не зная за что! Переехать бы куда, что ли?

Но проходили эти тягостные для него недели, и Трифон забывал о своем решении переехать подальше, чтобы спастись от разорения.

Поморы, идущие на Мурман, всегда останавливались в приземистых избах бедноты. Рыбаков встречали, как родных, а хозяйка всегда топила баню — испытанную исцелительницу помора от всех недугов на свете.