Доктор Уильяме скользнул по Гэрриет равнодушным взглядом, заставив ее вспомнить, что у нее круги под глазами, грязные волосы и мятая блузка с пятнами пота.

— Организм пока все отторгает, — констатировал он. — Возможно, придется ставить капельницу.

— Пожалуйста, сделайте что-нибудь, чтобы облегчить ему боль! — взмолилась Гэрриет.

— Только после того, как выяснится ее природа, — скучающим голосом ответил доктор Уильяме. — Пока что ему придется бороться с болезнью самостоятельно.

Когда обход двинулся дальше, Гэрриет тоже выбежала в коридор.

— Скажите, он не умрет? — трепеща, спросила она. — То есть, я хочу сказать, он серьезно болен?

— Да, болезнь серьезная, — сказал доктор Уильямс. — Но мы пока не включаем его в список самых тяжелых пациентов.

Гэрриет отвернулась и пошла в туалет. Когда, наплакавшись, она снова вышла в коридор, доктор Уильяме разговаривал с сестрой Маддокс.

— Хорошо, Руфь, встретимся в восемь, — сказал он.

— Какой красавец, да? — прошептала нянечка рядом с Гэрриет.

Да, подумала Гэрриет, и прекрасно понимает это сам.

Когда она вернулась в палату, Джон лежал с широко раскрытыми глазами и подвывал от боли.

— Все, все ушли, и ты тоже меня бросила!.. Ты меня бросила! Где папа? Я хочу его видеть!

Внезапно ее осенило. Надо позвонить Киту! Когда Джон в очередной раз забылся коротким сном, она побежала к телефону. Кит так долго не отвечал, что она уже собиралась повесить трубку.

— Ты спал? — спросила она.

— Естественно, — ответил Кит. — Что еще делать в обеденное время?

Говоря ему, что у Джона менингит и что она не может связаться ни с Кори, ни с Ноэль, она старалась быть спокойной, но, видно, в ее интонации все же прорывались истерические нотки.

— Послушай, Гэрриет, если не удастся найти Ноэль — беда не велика, все равно от нее толку как от козла молока; а вот Кори я обязательно разыщу. Если до завтра его не найду, то приеду сам. Не волнуйся так, Джон обязательно поправится. Нас, Эрскинов, голыми руками не возьмешь.

Проползли еще сутки. Ночью в половине второго Джон проснулся и пронзительно кричал — звал мать. Когда дежурная сестра в который раз завела волынку про то, что все идет правильно, вот минует кризис и больной пойдет на поправку, Гэрриет еле сдержалась, чтобы не накричать на нее.

Джон просыпался и в пять утра, и в семь. Еще один день, с тоской думала Гэрриет, глядя на сочившийся из-за шторы свет. Она уже изучила этот сельский пейзаж до мельчайших подробностей. Время как бы сместилось для нее: разницы между ночью и днем почти не было; сил тоже не было. Покрасневшие веки горели, словно под них набился песок. У нее началась невралгия: болела то голова, то зуб, то ухо.

Джону невозможно было угодить: она начинала читать — он жаловался, что слишком громко, она вытирала ему пот со лба — вскрикивал от боли.

— Где доктор? Почему его нет? — без конца повторял он.

— Доктор скоро придет, — успокаивала Гэрриет, хотя ей самой это «скоро» казалось уже совершенно бессмысленным.

Миссис Боттомли заглянула на минутку и ушла потрясенная.

— Бедный малыш висит на волоске между жизнью и смертью, — говорила она потом Самми по телефону. — Хотя, конечно, нельзя терять надежды…

Она привезла Гэрриет во что переодеться: твидовую юбку, которую Гэрриет терпеть не могла, коричневую кофту, болтавшуюся на ней, как на вешалке, и кремовую рубашку без нескольких пуговиц. Можно было бы остаться и в джинсах.

Наконец к полудню появился доктор Уильяме: он зевал и тер глаза на ходу. Перестарался вчера с сестрой Маддокс, подумала Гэрриет.

— Сделайте же что-нибудь! — в отчаянии взмолилась она. — Он может больше не выдержать.

Джон тут же стал кричать, что он умирает от боли.

— Тихо, заяц, — сказала Гэрриет. — Доктор здесь.

— А ты заткнись, понятно? — Обернувшись, Джон ткнул ее кулаком в лицо. — Вы все только и ждете, чтобы я умер!

— Он перестает в вас верить, — всхлипнула Гэрриет.

Доктор Уильяме вывел ее в коридор.

— Мальчик слишком раскапризничался, — сказал он. — Он нарочно вас подзуживает, а вы каждый раз ему поддаетесь. Надеюсь, что скоро все же явится кто-нибудь из его родителей. Когда вы в последний раз ели?

— Не помню, — сказала Гэрриет.

— Так вот, спуститесь в столовую и поешьте.

В столовой Гэрриет долго размазывала джем по тоненькому ломтику жареного хлеба. Сестры и нянечки за соседними столиками болтали о каких-то пустяках — когда все они, все до одной, должны были находиться наверху и спасать Джона! Сестра Маддокс с доктором Уильямсом явно считали ее безнадежной истеричкой. Дай им волю, они бы на пушечный выстрел не подпустили ее к Джону. Нет, решила она, нельзя думать о людях только плохое, так можно в конце концов впасть в паранойю.