– В некоторых отношениях он толковый парень. И ему, по-видимому, везет.

– Кстати, почему он не может купить земли и таким образом вытеснить конкуренцию? Ведь земля здесь недорога.

– О, да. Конечно, это зависит от того, сколько вы за нее возьмете, но вообще-то – это дорогая земля, ценная земля. Цены на земельные участки в Сегельфоссе стали теперь совсем не те, что прежде.

– Этим я обязан вам, господин Хольменгро. Но, впрочем, я не собираюсь продавать землю.

Появились фрукты, виноград и яблоки в серебряной вазе. Марианна сказала лукаво:

– Фру Иргенс, папа говорит, чтобы вы не беспокоились о ключе.

– Нет, нет, – уклончиво отозвалась фру Иргенс.

– Ну, да, потому что это же – всего-навсего ключ. Но это было уж чересчур, и фру Иргенс ответила:

– Ваш папа все время говорит, чтобы я не беспокоилась, но я все равно не могу не огорчаться. А самое главное, я никак не могу сообразить и придумать, куда бы он мог деваться!

Все засмеялись, невольно улыбнулась и сама фру Иргенс, а господин Хольменгро стал утешать ее, говоря, что здесь нет воров.

– Не шутите с этим! – предостерегающе проговорила она.– К тому же вы чересчур добры. Есть люди, которых я не потерпела бы в людской, если б только могла прогнать их.

– Кого же именно?

– Прежде всего Конрада.

Господин Хольменгро неприятно взволновался. Конрад – это поденщик, тот самый молодчик, которого нельзя рассчитать без того, чтоб мельничные рабочие сейчас же не вступились за него и не устроили стачку. Господин Хольменгро сказал:

– Да ведь это было уж давно.

– Похоже, что опять начинается то же.

Господин Хольменгро заставил себя сделать веселое лицо, но он был явно встревожен. Некоторое время он сидел задумавшись, потом попросил извинить его на минутку и вышел из комнаты следом за фру Иргенс.

Молодые люди остались одни.

Молодой Виллац хотел было сказать что-то, полагая, что может продолжать, как и раньше, безразличную болтовню, но ошибся, – Марианна спросила сразу, и лицо ее побледнело:

– Почему ты ничего не писал мне? Значит ли это, что ты негодяй?

Возможно, что он и ожидал кое-чего в этом роде, но, во всяком случае, не сразу нашел подходящий ответ и изумленно взглянул на нее.

– Не горячись, – сказал он, вставая.– Я держался твоего последнего слова.

– Какого слова? Что я не хочу?

– Да, что ты не хочешь.

– Ах, так! – сказала она.– Но ты сам виноват, что я так сказала, ты меня замучил.

– А ты виновата, что я тебя мучил, ты играла со мной.

– Нет, ты лжешь! – прошипела она, и индейское лицо ее запылало яростью.

Молодой Виллац улыбнулся и сказал:

– Очень трудно подделывать чувства. Ты не взбешена ни на иоту!

Марианна овладела собой. Ну, нет, она-то была как нельзя, более искренной, но он охладил ее своими словами.

– Нет, я взбешена, – сказала она, – страшно взбешена! Я этого не заслужила. Что из того, что я это сказала? Молчи, пожалуйста! Я даже не помню, как его звали, а ты сам помнишь? Что это был за человек?

– Ты подразумеваешь: последний?

– Разве их много? О, Боже мой, перестань! Ты невыносим, я никогда не играла, никогда не играла. Да и ты не из таких, чтобы тобой стоило вертеть.

– В этом, пожалуй, есть доля истины, – ответил он. Но, конечно, он этого не думал. Молодой Виллац чувствовал, очевидно, свою силу и был оскорблен. Он представлял собою плохую подделку под англичанина, она же была резка и несдержанна.

– Ты ревнивее всякой женщины, – сказала она.– Я сижу на иголках, когда бываю с тобой. Я спрашиваю, что это был за человек?

Молодой Виллац повел плечом. Однако он начал понимать, что, пожалуй, обидел ее, может быть, раньше он не считал этого таким серьезным, ему захотелось сгладить, он опять сел и сказал:

– Не стоит больше об этом говорить.

– Говорить! Что я сделала, скажи мне?

– Сделала? Ах, не будем же преувеличивать. Ты делаешь многое. Собираешь целый кружок мужчин тем, что болтаешь с ними и смотришь на них. Что же, по– твоему, ты могла бы сделать еще? Я должен был поймать тебя на чем-нибудь более явном?

– Я разговариваю и смотрю. Разве я виновата, что я такая?

– Ну, да, конечно, ты не виновата, – ответил он гораздо мягче.– Но если ты знаешь, что так всемогуща, тебе незачем ежеминутно совершать чудеса.

– Попробую перестать, – сказала она и улыбнулась, как будто раскаиваясь.

– Потому что ты портишь мне многое.

– Я попробую перестать, Виллац.

– Да, попробуй! – сказал он.

В общем, любовная ссора и больше ничего, обычная и сладкая размолвка, окончившаяся миром, как и раньше. Они несомненно привыкли к борьбе, примирение наступало быстро. В конце концов, Марианна заявила, что она сама ревнива: