Виллац ответил:

– Ты побеседовал с ним. Ты умеешь, обходиться с народом.

– Господи, можно ли до такой степени ломаться! – от души воскликнул Антон.

– Не понимаю, что тебе за охота! Твой отец поступал так или иначе, потому что это было в нем, искренно; но ты – ты просто в роде управляющего величием, оставленным твоим отцом.

Марианна расхохоталась и рассмешила Виллаца.

– Хорошенький тон для друга и гостя! – сказал он.– Антон словно на иголках от страха – а вдруг он будет недостаточно груб.

– Я умею обходиться с народом! – сердился Антон.– Да, что ж поделать! Я не завидую твоей мрачности, она закрывает для тебя жизнь разными тонкостями и глупостями. Посмотри, вот это жизнь! – сказал он, протянув руку.

Навстречу ехали двое возчиков, они грузили муку, и лица у них были до смешного одинаковые. «Но!» – погоняли они лошадей. Телеги скрипели под тяжелым грузом, люди шли рядом с возами, изо дня в день шли рядом. По прибытии на пристань они сваливали муку и нагружали рожь, везли рожь на мельницу и опять забирали на пристань муку. Изо дня в день, изо дня в день!

– Мне кажется, я вижу, как ты принимаешь участие в этой жизни! – сказал Виллац.

– Я участвую в ней по-своему, – ответил Антон.– За этим-то я и ищу господина Хольменгро, мне нужно маленькое разъяснение, намек. Я тоже хлопочу и тружусь, хоть и не с мукой. А ты иди домой, Виллац, и женись на красавице Сюннэве Сольбаккен.

И опять Марианна засмеялась, на этот раз одна.

– А он не смеется, – сказала она.– Ты не смеешься, Виллац?

– Разве, что ты прикажешь найти это забавным, – ответил он.

Господин Хольменгро шел им навстречу, приветливо кланяясь, спокойно, как счастливый отец для всех и вся, чудо равновесия. Марианна спросила, уволил ли он грешников, но отец только улыбнулся и ответил, что грешников оказалось слишком много.

– Вот ты, поклонник жизни, тут есть кое-что интересное для тебя, – обратился Виллац к Антону. Все трое ввели его в курс дела, и Антон, выслушав, заключил:

– Да, значит, не было контроля. Виллац засмеялся:

– Правильно! – сказал он.– Виноваты обе стороны, так и будет написано во всех газетах. И если дело дойдет до суда, все судьи скажут то же самое. Я должен давать рабочему работу и плату, но если он у меня украдет, то вина падает на нас обоих: я должен был дать работу и плату другим, которые контролировали бы рабочего, потом работу и плату контролерам над контролерами. И в то же время рабочий требует прибавки за хорошо выполненную работу или грозит забастовкой.

– Что же ты бы с ними сделал?

– Если на свете мало сволочи, я предоставил бы ей жить, и развиваться.– В нашем деле я рекомендовал бы третейский суд, – сказал Антон господину Хольменгро.

Тогда Виллац опять засмеялся, запрокинув голову, с необычайной для него веселостью:

– Совершенно верно! – воскликнул он. – О, Антон Фредерик Кольдевин – так ведь, кажется, тебя зовут – ты настоящий алмаз, как раз по теперешнему времени.

– Я не имел, разумеется, в виду третейский суд по поводу самого преступления, самого проступка, – обиженно возразил Антон.– Но если дело обострить, все рабочие будут заодно, и мельница остановится. Я думаю, господину Хольменгро это совершенно ясно. Пусть рабочие сами устроят между собою суд, oт этого они не откажутся. Третейский суд должен касаться только записки, ярлыка: оставить его в силе или отменить.

– Послушай, папа, а разве грешников было так много?– спросила Марианна, которой наскучил спор.

– Да, много. По-видимому, все, за исключением Бертеля из Сагвика и Оле Иогана.

– Стало быть, за исключением контролеров. А какие же товары они забирали?

Господин Хольменгро улыбнулся:

– Разные. Вплоть до парусины, до керосина.

– Ну, нет, я никогда!..

– Они внушили Теодору-лавочнику, что наши собственные цистерны керосина пусты, и взяли одну в раздел. Парусина им понадобилась будто бы на сита. Маргарин – для бутербродов, когда у них сверхурочные работы, потому что тогда по их словам, они должны получать харчи. Ха-ха, они положительно бесподобны! Проделка эта тянулась довольно много времени.

Антон покачал головой, и, пожалуй, никогда у него не было к тому больше оснований: бесконтрольность была уж чересчур велика.

– Что же ты сделаешь, папа?

– Ничего нельзя сделать, слишком многих пришлось бы наказать.

– Кроме того, это наказание обоюдоострое.

– Неужели ваши бухгалтеры сражу же не заметили этого? – спросил Антон, чуть не дрожа от деловитости и опытности. Он позабыл, что помещик может быть, не нуждался в его участии.– Разве не было специального счета из Буа?

– спросил он.

– Нет, – просто ответил господин Хольменгро.

– Однако…– начал Антон, но смолк, когда Марианна улыбнулась его азарту.

– Я вижу, что приходится открыть карты, – сказал господин Хольменгро, тоже улыбаясь: он в свое время сказал Хольменгро, что не надо выписывать спецификации счета, так как статей будет немного. Ему хотелось оказать Теодору это доверие, которое он считал заслуженным, да, впрочем, Теодор и не сплутовал. Этот Теодор, между прочим, очень, очень дальний его родственник, его мать доводится господину Хольменгро чем-то вроде троюродной сестры, и он вначале помогал семье устроиться здесь, в Сегельфоссе.