– Да, отчего же, – ответил он.

– Потому что нам ведь приходится. А что же иначе делать? – смеясь сказала фрекен Клара.– У нас мало денег. Правда, мы заработали недурно, но расстояния между городами такие большие. А потом, мы покупали разные разности, когда были деньги, наступили холода, пришлось купить верхние вещи. Кроме того, мне нужен был пеньюар, хотите посмотреть? Капот, толстый шелковый шнурок вокруг талии…

Борсен сказал:

– Виллац Хольмсен уехал с этим пароходом. Говорят, он последнее время компонировал днем и ночью.

– Вот как, – сказала фрекен Клара.– Ну, я больше не интересуюсь музыкой, я поняла, что мне это ни к чему. Я теперь интересуюсь только драматическим искусством. Послушайте, господин Борсен, ведь это, конечно, была только шутка, – то что вы говорили о драматическом искусстве летом? Вы не отвечаете?

– Не помню. Но не считаю невозможным, что летом я пошутил насчет так называемого драматического искусства.

– Ах, боже мой, какой вы скучный! Простите, что я так говорю!

– А где все остальные? – спросил Борсен.

– Ушли в театр, господин Иенсен хотел показать рояль и граммофон. Вы хотите видеть остальных?

– Пианистка не интересуется попробовать свой рояль?

– Нет! Вы слышали. Но подождите, дайте мне одеться, и я пойду с вами. Можно идти в таких галошах?

– А что с ними такое?

– Они не блестят и не новые, мне надо другие. Уверяю вас, люди стали иначе смотреть на меня с тех пор, как я купила себе шикарные платья в Тромсе. Знаете что, господин Борсен, эта ваша шляпа скандальна. Извините, что я так говорю.

Борсен улыбнулся:

– Если б я надел одну из моих новых шляп, я не посмел бы взглянуть в глаза своей старой шляпе.

– Вы не носите пальто? – спросила фрекен Клара.

– Нет.

– Да, но, в общем, начальнику станции следовало бы быть хорошо одетым.

– Дорогая фрекен, все равно никогда не будешь так изыщен, как оберкельнер в какой-нибудь большой гостинице.

– Вот это, наверное, возвращаются остальные, – сказала фрекен Клара и сняла галоши. Но тут миленькая дамочка, должно быть, испугалась, что обидела начальника станции, подошла к нему и начала застегивать его пиджак, приговаривая: – Боже мой, какая прелесть, какой вы большой, я достаю вам только до этих пор, посмотрите! Но убей меня бог, если я понимаю, зачем вы торчите в этом Сегельфоссе! Сколько времени вы уже здесь? Слушайте, вот как вы должны завязывать галстук, подите, посмотритесь в зеркало. Нет, это не они вернулись. Но мы с вами все-таки не пойдем – хорошо? Послушайте, господин Борсен, хотите быть ужасно милым? Я один раз видела у вас кинжал, такой, что уходит в рукоятку, когда им ударишь, подарите его мне?

– С удовольствием.

– Спасибо. Вы прелестнейший в мире человек! Зачем он мне? Да для пьесы же, ведь я же его закалываю, и было бы замечательно хорошо, если б можно было ударить изо всей силы. Ах, «За садовой оградой» очень глубокая пьеса.

Фрекен Клара замурлыкала, схватила гитару и запела. Кончив, она сказала: «Никто другой так не умеет! Как вы находите, господин Борсен?»

Молчание.

– Для меня не подлежит сомнению, что вы играете лучше, чем поете, – ответил Борсен.– И я не сомневаюсь также, что вы сами это знаете. Вы искажаете себя перед самой собой.

– Ах, вы опять говорите загадками. Я не хочу вашего кинжала! Послушайте, неужели я в самом деле так гадко пою? Пусть, но поверьте, что я пою хорошо, что у меня выходит, поверьте, слышите! Разумеется, я не умею петь, но не говорите этого другим, вы обещаете? Потому что иначе у меня отнимут роль, а это великолепная роль…

Наконец вернулись остальные актеры, и опять произошло радостное свидание. И фрекен Сибилла проявила такой же интерес к радостям и горестям начальника телеграфа, какой она проявила к радостям и горестям Теодора: «Как вы поживаете? Как приятно снова видеть вас!» Глава труппы спросил Борсена о видах на исход представления. И полагал ли он, что первоклассный спектакль может рассчитывать на достойный прием в этом местечке.

Борсен находился в глубоком затруднении, никто не знал театральный мир Сегельфосса меньше, чем он. Но ведь о труппе были такие хорошие объявления, перспективы, можно сказать – светлые?

Фру Лидия, примадонна, принесла рабочий ящичек и сказала:

– Извините, мне надо зашить дырку!

Она открыла ящичек, и между швейными принадлежностями обнаружились две бумажки по десяти крон.

– Господи, какая ты богачка! – воскликнул кассир труппы.– Хорошо, что мы узнали!

– Ты хочешь, чтоб я спросила, откуда у тебя такая куча денег, Лидия? – сказала фрекен Клара.

– Да, спроси, спроси! – поддержал актер Макс. Примадонна метнула на фрекен Клару презрительный взгляд и ответила без тени смущения:

– Подожди, пока добьешься моего жалованья, дружок, тогда и у тебя тоже будет оставаться два-три десятка крон!

И все кивнули друг другу, что знают, мол, старую штучку фру Лидию, которую она всегда проделывает при посторонних. Но фрекен Клара не удовлетворилась кивком, она дала понять примадонне – да, без всякого снисхождения, она заставила примадонну взглянуть на лист нотной бумаги, заявив при этом: