— Амуритесь, поди, там, за рубежом? Девицы заморские, чай, лучше наших? — подмигнул Степан. Даша заполыхала лицом, всплеснула руками:

— Какие там красавицы, чай, лучше и милее наших нету.

— Только и свету, что в окошке, — буркнул Степан, а Параскева Никитична со вздохом, словно давно думала спросить об этом, тихо вымолвила:

— А ты, Федя, что не женишься, аль не присмотрел еще? У нас вот в Алексеевне у Дмитриевых есть девушка красивая, небогатая, но нрава хорошего.

— Не женись, Федька! Погуляй, поезди по белу свету, успеешь ярмо завести, — вдруг зло перебил Степан. Жена его опустила глаза, а потом сорвалась и почти бегом выбежала в другую комнату. Федор Игнатьевич вздохнул и, окутавшись дымом, встал:

— Ну еще по одной и отдохнем...

...В светелке Дарьи, куда мать отвела Федора, она откинула одеяло и грустно сказала:

— Беда у нас, Феденька. Степка-то пьет до бесчувствия, а она-то, женка евонная, глазищами-то своими так, бестия, и рыскает, сам видишь. Степан злится и бьет ее. А коли мы не даем, на дворовых вымещает. Не знаю, что и будет...

И второй раз за вечер спросила:

— А ты-то, Феденька, как? Аль не полюбился никто? Федор покачал головой и с нескрываемой грустью сказал:

— Жду, мама, жду. Однолюб я.

Мать с сомнением и недоверием посмотрела на сына. Поверила, наверное, но не согласилась.

— Ты ведь малых любишь, все Ваню ласкал, ныне Дашу гладишь. Без семьи-то негоже, сынок. С моря вернешься, а дома покой и порядок. Ждут тебя, накормят, приласкают.

Федор успокаивающе улыбнулся:

— Для меня и в море порядок и покой, матушка.

Параскева Никитична молча поцеловала сына, перекрестила и тихо удалилась.

Федор остановился у небольшого окошечка и долго смотрел, как, подталкивая друг друга, вроде бы согреваясь, усаживались на ветвистых березах вороны.

Тот дальний переход в Средиземное море и обратно дал крылья капитан-лейтенанту Ушакову. Он стал известной и заметной фигурой не только в Кронштадте, но и в Санкт-Петербурге. Имя его упоминалось в Адмиралтейств-коллегии, среди влиятельных сановников, в дворцовых кругах. Кто-то доложил Потемкину, тот попросил показать и уговорил Екатерину назначить его командиром императорской яхты, зная, что оттуда пути открываются широкие.

— Новых людей, Като, надо на флоте взращивать, — говорил он при подписании указа. Та вздохнула:

— Надеюсь, Гриша, ты мне гнилой товар не продашь?

— Я же не Никита Панин! — Но «товар-то» и сам знал понаслышке и пообещал матушке как-нибудь в деле посмотреть.

— Пощупаешь сама, когда в Балтику выйдем, — буркнул не без намека.

А Ушаков с рвением принялся обучать команду яхты и сам корабль осваивать. Морские служители и так много умели: приборку проводить, паруса ставить, на вантах располагаться, во фрунт становиться при приезде царствующих особ. А тут еще оказалось, что надо учиться сигналы распознавать флажные, заменять друг друга, узлы по-особому прочные вязать, располагаться каждому по единой особой команде, учиться на волне держаться и плавать в холодной воде Финского залива.

— Нешто мы медведи у цыгана, — ворчали служившие по многу лет моряки, — что нас так выучивают.

— Для вас незнакомых слов и дел, что требуются в морском походе, быть не должно, — как бы отвечал им капитан, выстроив при подъеме флага.

— ...Императрицу ждет, — с пониманием говорили мичманы.

Но Екатерина так и не выехала даже в Финский залив, недосуг было: державные дела, приемы, театры не пускали в море. Яхту же она посетила неожиданно, без предупреждения, не послав вперед даже кавалергарда. Ехала с приема с Потемкиным, взгляд упал на стройную красавицу, плавно качавшуюся на волнах: «Давай заедем...» Светлейший заколебался: «Есть ли капитан?» С набережной крикнул караульному матросу, а с юта ответили: «Здесь я!» Ушаков, не дождавшись подтверждения, приказал разворачивать парадный трап. Запищала боцманская дудка, застучали каблуки, раздались громкие команды. Екатерина поморщилась: «К чему шум?» Потемкин рассудительно объяснил: «Без этого корабль нельзя показать». Она, тяжело ступая по трапу, прошла на палубу. Караульные держали фрунт, а морские служители карабкались по вантам.

— Споро! — оценила понравившимся ей русским словом Екатерина.

— Ваше императорское величество, экипаж занимает свои места и готов выполнять вашу волю! — громыхнул Ушаков. Екатерина с интересом посмотрела на него и повторила:

— Споро! Вижу, что отладил команду капитан-лейтенант. — Благосклонно улыбнулась. — В море не пойдем. Так, кажется, говорите вы, господа моряки: вместо поедем — пойдем?

— Так точно, ваше императорское величество, — опять звучно отозвался Ушаков.

— Однако же, дорогой мой, горазд ты на голос. Покажи-ка нам посудину свою. Что тут изменилось?

Порядок на яхте был отменный. Все сверкало, пахло свежестью и ароматами южных земель, в которых Ушаков знал толк. Царский зал, отделанный красным деревом и позолотой, был удобен и располагал к беседе. Екатерина расспросила Ушакова про прежнюю службу, про средиземноморский период и затем встала и потребовала:

— Заведите нас и в свои апартаменты, господин капитан.

Ушаков смешался.

— У него, матушка, как у холостяка, поди беспорядок, — кинулся на выручку Потемкин.

— Ну так мы поможем убрать господину капитан-лейтенанту его пристанище, — рассмеялась Екатерина, понимая, что жилье лучше всего характеризует человека.