В голове возникло и закрутилось заезженное выражение — «свинцовые веки». А потом сразу и некстати пришедшая рифма — «лиловые реки». Как и куча другого обрывочного ментального хлама, который в обычных обстоятельствах остался бы в уме незаметным. Но сейчас только набирал амплитуду.

Я устало подумал, что с удовольствием уснул бы даже в чертовой заднице. И ужаснувшись такой аналогии, попытался вернуть себе ясность. Но горизонт внезапно нырнул вниз, а верх по спирали бешено завертелся, набирая скорость, хоровод жуткой нечисти. И дирижировал ей Эйяфьятлайокудль.

Через секунду картинка сузилась в монотонно гудящую линию, а потом сократилась до точки. Всё затопило свистящим шумом, и через мгновение мир выпрыгнул из сознания, взорвавшись беззвучной чернотой, где исчез даже я.

Глава 14

Наутро снова отправили парламентеров в таможню. После ночного допроса чувствовал себя скверно, поэтому остался в гостинице, сославшись на похмельный синдром. Не знаю, как выкрутятся Гейла и Кай, я бы хотел об этом не думать. Всё происходящее там лучше пропускать мимо себя, воспринимая как сон, иначе так и придется ложиться в психушку. Здесь и без этого проблем с головой.

— Что смурной весь такой? Глотнешь? — Ванька протянул Жигулевское.

— Не… — поморщился я. — Как только пьешь теплым с утра? На таможню кто-то ушел?

— Стас и Бориска, чтоб не толпой. Ты-то куда ночью ходил?

— Думаешь, помню? Знаешь ведь, что у меня так бывает. Надо будить.

— Лунатиков не будят.

— Это если на крышах. А пока не залез, просто толкни! — попросил я, надеясь, что хоть так выдернет из Чистых Земель. Не такие уж чистые, как оказалось…

Наши вернулись, вести недобрые, итоги плачевны. В таможне денег брать не хотят. То ли новый начальник, то ли комиссия. Загадочно улыбаются и на этом вот всё. Еще и с баксами так неуместно попались. Думают они у нас в каждом тюбике и мало даем?

— Есть еще вариант! — обвел нас Бориска многозначительным взглядом.

— Ну?

— Вечером поезд на Бухарест. Мне тут человечек шепнул, что за пузырь расскажет секрет.

— Ну?

— Пузырь с вас, я свой отдал.

— Не тяни!

— Кароч, этот поезд остановится на светофоре, если чуть забашлять. Минуты нам хватит багаж покидать?

— Не вопрос, а отметки на выезд?

— Трое, чтоб не палить всех, сядут на станции, у них они будут. А мы закинем всё к ним и завтра пустыми, как белые люди. А наши на вокзале у румын подождут. Кто пойдет?

Все разом повернули головы, смотрят на меня и на Ваньку. Ну да, качки, кому ж тут носить…

— С ними пойду! — вызвался Раф.

Я облегченно вздохнул. Коренастый татарин, борец-классик с бычьей шеей и взглядом убийцы. Даже мне неуютно с ним рядом стоять. План авантюрный и крайне сомнительный в своей эффективности. Чреват административной или даже уголовной статьей. Но в силу повсеместного хаоса, развала и бардака, возможно, прокатит. Граница давно не на замке. Тут контрабанду фурами возят, а мы мелочь, студенты. Настолько отмороженных грех обижать.

— Один момент! — поднял руку Стас. — Вы, чо? Правда думаете, что за светофор надо башлять? Разводят ведь, как лохов! Отвечаю, поезд встанет и так. Машинист на такую аферу пойти бы зассал.

Мы одобрительно закивали. Стас — голова! Логика в его рассуждениях точно была. Надо только посмотреть и померить, где встанет вагон.

Поразительно, но всё получилось. Поезд остановился. Мы открыли дверь и в бешеном темпе перекидали к нам весь багаж. А это в прямом смысле гора вещей, которую лихорадочно распихали где могли, заняв еще и пустое купе. Сами в него уже не войти не смогли. Задыхаясь, в поту, едва держась на ногах, пересекли-таки границу.

Бухарест встретил слякотью, снегом с дождем и настороженной, какой-то неприятной и злой атмосферой. Выгрузились на перрон под фокусом таких же, по ощущениям, взглядов. Смуглые, грубые лица, черные папахи и нищета, которую чувствуешь кожей. Не респектабельный Будапешт, не свои в доску болгары, а словно стая голодных волков.

— Европа, блин! Стремно-то как… — поежился Ванька.

— Ножичек дать? — предложил мрачно Раф. — У меня еще есть.

Я с ним встал по бокам пирамиды, а Ванька пошел искать зал. Нас обступили, залопотали на своем, но Раф бесстрашно и грубо их оттолкнул:

— Нахер пошли!

Выражение его лица было настолько свирепым, что перевод на румынский им был не нужен. Всё понятно и так. С детьми было сложнее, их вокруг тьма, так и норовили хоть что-то стянуть. Русский не всегда значит добрый, а уж татарин как сама смерть. Раф чувствительными пинками отогнал цыганят.

Переносили мы свою гору отрезками метров по тридцать. Так, чтобы всё время видеть друг друга. Один там, один здесь, один носит. Лагерь разбили, прижавшись к стене и киоску. Как караван, окруженный разбойничьей шайкой. Слух о нас, видимо, уже разошелся, на нас показывали пальцем, пытались раздернуть, что-то просили, но косясь на Рафа, нападать не решались. Нож им все-таки показал, и румыны опасливо кружили вокруг, хищно блестя стальными зубами.