— Это как раз стандартные методы политического интригана. Его Величество был совершенно прав, когда отстранил вас. Вы планируете прибрать к рукам его власть и править за него. Вы отстраните руководство Корпуса, а потом, может быть, и Третьего отделения, и армии, везде рассадите людей из этой вашей дружины.

— Разумеется, оставлять ключевые позиции в руках ненадежных людей не имеет смысла. Впрочем, ладно, хватит ходить вокруг да около, мы с вами взрослые люди. Да, я предлагаю вам поучаствовать в государственном перевороте, но вы уже в одном поучаствовали, так что вам и книги в руки. В вашем нынешнем положении, в котором никто не даст за вашу жизнь — а тем более, карьеру! — ломаного гроша, это невероятно щедрое предложение.

— А если я его, все-таки, отвергну?

— Ну, в таком случае все просто. Вот здесь, — граф хлопнул ладонью по пухлой папке, — аккуратно собранные материалы, на основании которых любой суд — даже самый непредвзятый — уверенно признает вас виновным в преступлениях так называемого флороманта.

— Меня?!

— Ну, а кого же еще? Судите сами: пока вы служили в Москве, там же орудовал и флоромант. Затем вы перебрались в Зубцов, и — надо же, какое совпадение! — следующее убийство случилось уже там, причем прямо в том месте, которое вы проходили по дороге на службу. Все следующие преступления происходили так или иначе в вашем присутствии, а в последних двух случаях вы же и обнаружили тела. В том числе, тело Ферапонтова, которого и обвинили посмертно во всех убийствах. Не кажется ли это вам подозрительным?

— Это само по себе ничего не доказывает!

— А то, что вы уже привлекались к расследованию по обвинению в сокрытии внешнего артефакта? И уйти от ответственности смогли только благодаря покровительству вашей любовницы и шефа Корпуса жандармов? Тоже ничего не доказывает, но поверьте, для суда это будет серьезный аргумент. Тем более, что суд, конечно же, будет закрытым, и никто посторонний в нем участвовать не будет. Вас проверят врачу, найдут вас склонным к половой распущенности и жестокости. Объявят, что вы получали наслаждение, убивая невинных людей. Сперва убивали только для удовольствия, а потом — чтобы скрыть прежние преступления.

— А вам самим не жалко было всех этих людей? — спросил вдруг Герман. Он думал смутить графа этим вопросом, но у того даже бровь не дрогнула.

— Жалость удел слабых и нервных, — произнес он. — Когда вы поживете и послужите с мое, то поймете, что ваши личные чувства не имеют значения, а имеет значение — дело. Что поступать надо не жестоко или мягко, а так, как для дела полезнее. И тем не менее, из некоторой сохранившейся во мне с юных лет сентиментальности я старался выбирать тех, кого действительно было не особенно жалко. Раз крепостной не согласился получить свободу, значит он не очень-то дорожит своей жизнью и готов расстаться с ней, если это потребуется для блага его хозяина. В данном же случае это действительно было нужно для того, чтобы их хозяева продолжали наслаждаться жизнью, будучи избавлены от политических потрясений. Согласитесь, что крепостной, отказавшийся от вольной, это, в сущности, нечто очень героическое, но… в то же время, не совсем человек. Вам так не кажется? Это поступок не человека, а собаки. Собакой можно восхищаться, но, если ради спасения человека нужно убить собаку, думаю, мало кто скажет, что это неприемлемо.

Они сидели друг напротив друга, граф легонько барабанил пальцами по столу. Кажется, он был совершенно уверен в том, что говорил.

— Получается, вся эта история с флоромантом была организована только для того, чтобы склонить к сотрудничеству простого поручика Корпуса жандармов? — спросил Герман.

— О, не преуменьшайте свое значение, Герман Сергеевич, — проговорил граф. — Вы не просто поручик. Вы ключевая фигура в этой игре. Я ведь догадываюсь, по какой причине мой друг Паскевич разом потерял связь со всеми крестьянами села Грабино. Вы человек опасный, и вас лучше иметь в союзниках. А если это невозможно — то чтобы вас вовсе не было. И тут уж вам решать.

Несколько секунд они смотрели друг на друга через стол, и Герман выдержал его взгляд, холодный и твердый, словно вечная мерзлота.

— Поймите, Герман Сергеевич, что именно мне от вас нужно. Если бы мне нужны были конкретные сведения — например, состав заговорщиков или детали вашей связи — я бы вызвал сейчас менталиста, и достал бы их из вашей головы. Это не проблема. Но мне нужно ваше искреннее сотрудничество. И прежде всего — такой залог, имея который я мог бы быть уверен, что вы со мной до конца. Вот, взгляните.

Граф достал из папки листок и протянул Герману. Листок представлял собой написанный убористым писарским почерком протокол допроса, согласно которому Брагинский Герман Сергеевич сознавался в том, что был вовлечен князем Оболенским и княжной Ермоловой в заговор с целью свержения императора и установления республики. Да, это был серьезный залог. Подписав такую бумагу, Герман, конечно, отрезал себе любой путь назад, к Оболенскому… и к Тане.

— И если я подпишу это, то выйду на свободу?

— Не сразу, разумеется.

— Понимаю. Вам нужно будет время, чтобы покончить с… остальными.

— В смысле? — граф уставился на него. — Молодой человек, вы, кажется, не поняли. Я с ними УЖЕ покончил. Большинство известных нам членов заговора уже арестовано или изолировано в своих имениях. Князь Оболенский отстранен и ожидает допроса в Петербурге. Командир гвардейской артиллерии, несколько губернаторов, министр финансов, верхушка Корпуса жандармов — все взяты к ногтю. И между прочим, далеко не всем предоставлены такие хорошие условия почетной капитуляции, как вам. Решайте — время дорого.