– Если вывернуть мои слова наизнанку, как сделали вы, звучит и вправду гнусно. Я не то имел в виду. У каждой матери есть неосязаемая связь с собственным ребенком. И я увидел ее у Клэр, понимаете?

– Допустим.

Робин уставилась в окно, размышляя о тех матерях, которые приводили к ней своих ребятишек, о Клэр и Кэти, о Мелоди и ее четырех детях. Она думала о том времени, когда еще надеялась, что скоро станет мамой.

– Знаете, в детстве надо мной издевались старшие ребята в школьном автобусе, – задумчиво сказал Натаниэль.

– Что-что?

– Пытаюсь рассказать вам поучительную историю о матерях. Так вот, меня здорово доставали по дороге в школу.

– Как именно?

– Ну, задирали. Обзывались, швыряли в меня всякие предметы… Конечно, вы сейчас на меня смотрите и думаете: большой, сильный, симпатичный коп – как же так? Видите ли, в то время я ни большим, ни сильным не был.

– Но симпатичным-то были? – хмыкнула Робин.

– О, не то слово, уж поверьте… Так или иначе, в один прекрасный день я пришел домой в слезах. Мать меня допрашивала, пока не вытянула правду. Кстати, если я сейчас и знаю кое-что о методах ведения расследований, то лишь потому, что получил эти навыки от мамы. – Натаниэль улыбнулся. – В общем, она заявилась в школу, ворвалась в директорский кабинет и задала там всем жару. И самому директору, и его секретарю, и учительнице, которая случайно туда заглянула. Кричала, как сумасшедшая. Я ждал снаружи, в холле. Вокруг собрались ребята, и все слышали ее яростные вопли. Думал, помру со стыда… – Натаниэль замолчал и, погрузившись в воспоминания, улыбнулся своим мыслям.

– Скандал помог?

– Разумеется, нет. Стало только хуже. Через неделю я опять вернулся из школы, изо всех сил стараясь не расплакаться: понимал, что мать снова устроит сцену. Правда, она видела меня насквозь. Сказала, что на этот раз поступит иначе, однако до тех пор, пока все не наладится, будет провожать меня в школу и встречать после уроков. И с задирами в автобусе я один на один не останусь.

– Прекрасное решение.

– Погодите, это еще только начало… Машины у нас не было. В школу мы шли пешком, а после занятий мать ждала меня у входа. За тридцать минут пешей прогулки я успевал поведать ей о своих школьных делах, она же рассказывала, как прошел ее день. В конце концов я начал опасаться, что рано или поздно мама поставит на место задир из автобуса, и мы уже не сможем ходить с ней вместе.

– Звучит потрясающе.

– Ага, – Натаниэль кивнул. – Через два года я принялся бешено расти. И уже никто не решался со мной связываться. Знаете почему?

– Почему?

– Потому что я превратился в большого и сильного парня. Довольно симпатичного, кстати.

– Ах да, – ухмыльнулась Робин.

– Снова стал ездить в школу на автобусе. В любом случае такого взрослого сына матери провожать было бы уже глупо.

Робин кивнула.

– Так вот, о материнских рефлексах… Я ведь в первую очередь вспомнил свою маму, понимаете?

– Хм. Что ж, вы правы, – сдалась Робин. – Многие мамочки имеют, как вы выражаетесь, материнский рефлекс. Только это чувство более сложное, чем…

– Чем у куриц?

– Точно.

– А что насчет вашей мамы?

– В смысле?

– У вас были такие добрые семейные истории?

– Ну, наверное… – Робин пожала плечами.

– Наверное?

Она устало потерла глаза.

– У нас с матерью довольно неоднозначные отношения. И все же запоминающиеся эпизоды случались.

– Например?

– Она вела популярную передачу на радио. Многие ее слушали.

– Ого, здорово! То есть ваша мама – местная знаменитость?

– Верно. Программа называлась «Разговор по душам с Дианой Харт». В эфир она выходила три раза в неделю, ровно в четыре, и шла целый час. Мы с сестрой прилипали к радиоприемнику. Никогда не пропускали мамину передачу. Потом ждали, когда мать придет домой, и все вместе обсуждали последний выпуск. Ну, что нам понравилось, что – нет, да как она была великолепна… Такое вот особенное время – с пяти до шести.

– Очень мило.

– Это точно, – тускло сказала Робин.

Кое о чем она умолчала, и на душе стало тяжело. Натаниэль, вероятно, заметил, что говорить ей расхотелось, и сосредоточился на дороге.

Пытаясь отвлечься от грустных мыслей, Робин взяла телефон и вошла в «Фейсбук». Полистала ленту, лайкнула несколько снимков симпатичных щенков, прочла пару строчек о скандале в мире научной психологии, пропустив политические дискуссии, и вдруг…

Наткнулась на собственное имя.

Правда, осознала это лишь через несколько секунд – палец уже пролистал ленту дальше. Вернувшись вверх, она нашла нужный пост. Говорилось в нем о Кэти, и обязательная фотография бедняжки присутствовала – все оттуда же, из новостей. Писала некая Шерри Нельсон. Робин ее смутно помнила. Не она ли некоторое время назад организовывала распродажу выпечки в Бетельвилле? В «Фейсбуке» они, похоже, были друзьями, хотя в жизни вряд ли когда-то общались.

Пост начинался примерно так же, как и любой другой, посвященный Кэти. Шерри счастлива, что девочка вернулась… Молилась за нее много месяцев… Робин нетерпеливо перескочила через несколько ничего не значащих строк и остановилась на упоминании о себе.

…очень расстроилась, услышав, что Робин Харт, психотерапевта Кэти, больше интересует собственная слава, нежели благополучие пациентки…

Остаток текста был скрыт баннером с гиперссылкой: «Узнать больше». На долю секунды Робин задумалась: а надо ли ей знать больше? Жизнь ее от этого не улучшится. Сердце колотиться не перестанет, напряженные мышцы не расслабятся.