— Я всего на минуту, — объявила она с порога.

Я встал с кровати и сделал приглашающий жест в сторону кресел. То, что я был совсем одет, немного смутило гостью. Она была уже в неглиже и ночном чепчике, очень ей шедшем.

— Мне показалось, что вы мной недовольны, — сказала гостья, избегая смотреть мне в глаза.

— С чего вы так решили?

— Мне показалось, что вы считаете меня дурной женщиной. Возможно, вы правы, я нарушила божью заповедь, но во всём остальном я старалась вести себя так, как подобает порядочной женщине.

— Милая моя, по-моему, вы вели себя не как женщина, а как манекен или кукла, — поправился я. — Если вы приходили ко мне в прошлый раз только ради беременности, то вам не в чем себя упрекнуть. Я вам уже говорил свое мнение на этот счет. Я не знаю, как в вашем кругу ведут себя в постели порядочные женщины, но вы, по-моему, никак себя не вели.

Елизавета Генриховна подняла глаза и с полным недоумением слушала мою отповедь. Я начал подозревать, что мы не понимаем друг друга.

— А что же я должна была делать?

— А что вам хотелось делать? Только откровенно?

— Кричать и царапаться, — ответила она, краснея.

— Так почему же вы лежали, как… статуя?

— Чтобы вы не подумали обо мне плохо.

Ее прекрасные глаза так искренне и нежно смотрели на меня, что все мои благие намерения куда-то отступили.

— Так что же мне нужно было делать? — повторила она вопрос.

— Не кричать и не царапаться. Это единственное, чего делать не стоило, чтобы сюда не сбежался весь дом, а всё остальное делать было просто необходимо.

— Так может быть, я останусь? — спросила миледи, после того как я уже сорвал с нее одежду.

Радости этой ночи мне портило только чувство вины перед Алей. И то во время наших с Лизой редких антрактов. Моя немецко-английская леди оказалась удивительно страстной натурой, которой впервые в жизни удалось реализоваться как нормальной женщине, а не «порядочной даме». К утру она меня измочалила так, что жизнь мне показалась не такой уж пустой и бессмысленной штукой.

И всё-таки я не влюбился в Елизавету Генриховну.

Я продолжал любить Алевтину. Думаю, что просто всё так сошлось, что мне нужно было как-то разрядиться и половая страсть оказалось лучшим, что мне предложила судьба на данном запутанном жизненном этапе.

Проснувшись поздним утром, я сумел избежать угрызений совести, лениво думая о предстоящем скучном дне и веселой ночи.

В отличие от меня, миледи оказалась по другую сторону баррикады. Я разбудил ее чувственность, и она меня за это отблагодарила, отличив от других мужчин. Однако ничем хорошим для нас обоих это не могло кончиться, и через несколько ночей, полных страсти, я начал давать слабый задний ход.

Живи она в Лондоне, где пуританские нравы были разбавлены достаточно свободными выходками романтиков вроде Байрона или Шелли, ей легче было бы прослыть не падшей женщиной, а оригиналкой.

В русской же провинции, где, как в коммунальной квартире, несколько десятков представителей высшего общества сталкивались едва ли не ежедневно и ели друг друга поедом, если ее наперсницы узнают о внебрачной привязанности, то ее или сживут со свету, или выживут из города.

Елизавета Генриховна, как натура цельная и органичная, совсем не умела врать и претворяться. Живя в монашеском целомудрии, она могла себе позволить роскошь быть естественной и не придавать значения злым языкам и досужим вымыслам. Теперь же, после «грехопадения», ее позиция делалась уязвимой, и она была больше не защищена своей невинностью.

Понимая всё это, я пытался уберечь ее от сплетен, для чего намерено демонстрировал невинность наших отношений. Однако вместо того, чтобы подыграть мне, она смотрела на меня сияющими глазами и почти не скрывала своих нежных чувств.

Умная, наблюдательная губернаторша тут же въехала в суть проблемы, но, относясь к Елизавете Генриховне с материнской заботой, попыталась отрегулировать наши с ней отношения так, чтобы о них никто не узнал. Я с ней был полностью согласен и даже не обиделся за неприятный разговор, который затеяла со мной графиня.

Общими усилиями нам удалось немного притушить кипящие в груди миледи страсти и сохранить видимость приличия. Елизавета Генриховна выслушала мои доводы, согласилась с ними, однако этой же ночью пришла ко мне, почти не таясь. Я вынужден был ей прямо сказать, что очень привязан к жене и меньше всего хотел бы участвовать в любовном скандале.

Говорить на такие темы с влюбленными женщинами и подловато, и жестоко, да и бесполезно. Лиза обиделась, разрыдалась, мне пришлось долго ее успокаивать, и всё кончилось тем, чем обычно кончаются любовные ссоры: жаркими объятиями и бурными ласками. Однако мои доводы ее немного остудили, и наши дневные отношения сделались более ровными и цивильными.