Потом поднимаю пояс, осматриваю его.

Не расстегнулся ли или не порвался один из многочисленных кошелей на нем?

Нет, вещь – очень качественная из дорогой кожи, надежно прошитая крепкими провощенными нитками, и я забрасываю его на подводу, будет чем заняться на обратном пути.

Обыскиваю подводу, собираю все барахло, оставшееся от Рыжих, все, что связано с погребальными обрядами, всю еду в мешках и немного оружия, спрятанного в соломе, наваленной сверху.

После обыска подводы, я отношу за пару ходок все добро в погребальный костер, бросаю в его ненасытною пасть ревущего огня.

Тела внизу так же качаются волнами и так же неподвижны.

– Что же, я сделал свое дело. Помог хорошим людям. Наказал плохих нелюдей, – так я успокаиваю себя и обращаюсь к лошади, снимая торбу с ее морды. – Тебя, лошадка, я здесь не оставлю, доедем с тобой почти до города, там и расстанемся добрыми друзьями.

Сам сажусь на облучок, смотрю последний раз на полыхающий костер и разворачиваю подводу. Отдохнувшая лошадь бодро везет меня и подводу, тем более, что мы спускаемся вниз.

Когда приходит время поворачивать с тропинки на более оживленную дорогу, я сгибаюсь, как будто сплю, натягиваю местную шляпу от солнца на самые уши. Теперь встречным трудно будет оценить мою внешность и фигуру, да и местные, мимо домов которых я буду проезжать, не смогут вспомнить ничего про возчика обычной такой подводы.

Проселочная, как говорят у нас, не очень обжитая дорожка – не то место, где на тебя не обратят внимание. Но идя своими ногами ты так не спрячешься, как можно устроиться, просто сидя на облучке.

Я могу, конечно, бросить подводу сразу же, как только выеду и пробиваться к дороге, ведущей к городу от моста через лес, только это достаточно большой крюк выходит. До темноты точно не успею в город. Везде я буду бросаться в глаза не меньше, чем катясь на подводе. Все жители и путники с удовольствием рассмотрят нового в этих местах человека и не забудут про него, когда спросят даже через неделю или две.

Что ходил тут такой во время, когда погибшие Рыжие жгли свой погребальный костер.

Поэтому я лучше отдохну, притворяясь дремлющим возницей, спрятав лицо за панамой и воротником, одежда у меня обычная, ничем не примечательная.

Тем более мне есть, что обдумать после кровавой тризны над морем.

Лошадка бодро бежит, радуясь пустой подводе и концу рабочего дня, тот путь, на который у Рыжих ушло три часа, мы с ней проезжаем за полтора. Несколько раз меня окликают встречные путники, приветствуя и спрашивая все, что им в голову пришло. Только я притворяюсь спящим, машу рукой в ответ и ничего не отвечаю голосом, понимая, что мой почти уже незаметный акцент является достаточно приметной чертой, которая может привести следствие именно ко мне.

Хотя переселенцев в Астор довольно много приехало с Севера, из Бейств и беглецы из той же Астрии, но лучше новые следы не оставлять за своей спиной.

Когда я вижу за поворотом тот самый перекресток, где Рыжие получили моральную плюху от лесорубов, даже переплатили за заказанные дрова, чего с ними бывает не каждый год, резко просыпаюсь. Я останавливаю лошадку и спрыгиваю в кусты, делая вид, что меня срочно приперло по маленькому или даже по большому. Мешок я прихватываю с собой, что вполне понятно быстро шагающей мне навстречу паре путников, спешащих добраться к себе домой до темноты.

Чужую лошадь воровать в местных условиях – чревато, они все наперечет, лишняя ничейная ниоткуда не возьмется, а вот мешок прихватить с подводы у зазевавшегося возчика вполне в духе времени, места и обстоятельств.

Мешок с волшебным палантиром? Лечащими артефактами? Поясом Старшего, теперь надежно уже упокоенного Рыжего?

Я углубляюсь в кусты и выбираюсь из них на соседнюю дорогу, где мне навстречу из города тянется негустой поток задержавшихся в Асторе крестьян, шумно обсуждающих сегодняшнюю торговлю и цены на рынке.

– Дешево я сегодня молоко и творог отдал, всего за шесть данов все, что принес с собой. Меня потом раз десять спросили, что из молочного осталось, я только руками разводил в ответ, – слышу я рассказ ближайшего мужика своему соседу.

И едва взглянув на мою появившуюся из кустов фигуру, они огибают меня, забыв тут же про нашу встречу, весело смеются, вспоминая какого знакомого хуторянина.

Я приближаюсь к воротам, куда мне так хочется побыстрее зайти и не нарезать лишние круги. Но из осторожности сначала я добираюсь до примеченных утром кустов и пройдя по дорожке с пару сотен метров, с большим огорчением разглядываю в бинокль в наступающих сумерках лицо уже немного знакомого мне старшины Брона.